Хозяева появились не сразу. Решетнев тут же бросился вниз за снегом. Растираться Бирюк не давался, сопротивлялся, засыпая здоровым моржовым сном. Решетнев стащил с сонного одеяла и кое-как довел температуру тела до тридцати.

— Ну что? — спросил Рудик, летавший вызывать скорую.

— Бесполезно. Я уж как ни пробовал, и так, и сяк, и батогами… развел руками Решетнев. Наконец Бирюк заворочался и приоткрыл льдинки глаз. Придя в себя окончательно, пострадавший прояснил детали классически неудачного принятия ночной ванны.

Проникшись сочувствием, Артамонов и Мурат сбегали на Десну и притащили одежду купальщика. Оказалось, он спьяну искал ее метрах в десяти от того места где оставил. Бирюк пассивно, как на чужие, взглянул на стоявшие колом брюки, сапоги, куртку и, не заостряя на них внимания, продолжал:

— В жизни надо срываться, друзья мои! Вскочить в два часа ночи и сорваться к любимой женщине, зацепив в горкомовской клумбе охапку цветов! И сказать, что ты попытался вдруг представить ее лицо и не смог, поэтому примчался, боясь, как бы чего не вышло! И напиться от счастья. А завтра она к тебе. Ты — в сатиновой нижней спецовке, потому как бельем это посмотрел он на трусы, одолженные у Решетнева, — назвать нельзя, открываешь дверь и удивляешься: Люсь, ты? Извини, а я вот тут это… — без цветов! Но ни в коем случае не жениться на ней! В жены надо брать тачку глины и лепить из нее, что хочется! Или получить в сессию сразу пять двоек подряд, но сесть в поезд и уехать в Ригу на толкучку! Потом заболеть, на основании справки продлить сессию и сдать ее на стипендию! В этом весь смысл. Ведь жизнь — это поминутные аберрации, сплошное отклонение от так называемой нормальной, бог знает кем придуманной жизни! Но люди руководствуются наивным реализмом… Бирюк разгорался все сильнее и сильнее и сбрасывал с себя одно одеяло за другим.

— Ты прав, — сказал Решетнев, — узнай я это чуть раньше, Рязанова была бы моей. Да, в жизни надо срываться!

— А мы с Мишей, — поманил он Гриншпона к себе на край кровати, — после праздника усаживаемся за композицию, будем сочинять песни. Дайте срок, мы укажем «Надежде» ее истинное место! Мы не скатимся до дешевых халтурок на свадебках! «Спазмы» еще скажут свое слово!

— Дай бог, — пожелали ему друзья.

— Куда дел Мурата? — сожители взяли в оборот Артамонова. — В ломбард заложил?

— Он прямо с вокзала рубанулся к своей ненаглядной. Но канистра со мной, все в порядке. Велел не откупоривать до самоличного появления, остановил Артамонов Гриншпона, простершего к посудине обе руки.

— Мурат не обидится, если мы продегустируем канистру по плечики, сказал Рудик. — А ты не тяни, докладывай, как там Кавказ.

— Да как вам сказать, юг есть юг, — Артамонов стал усаживаться поудобнее. — Все каникулы протаскались по гостям. Ни к каким личным отдыхам у них приступать не положено, пока не обойдешь всех родственников. По коленам, по рангам, сначала близкие, потом все глуше и глубже, вплоть до крестного отца соседа троюродного брата. Попробуй у кого-нибудь не выпить и не съесть барана! Любая обида — кровная! За каждым застольем — двадцать тостов! Что-то около пяти литров по самым мелким рогам.

— И это все?! — выгнулся Гриншпон, втягивая в себя половину стаканчика. — Все чувства за две недели! — проглотил он жидкость, посмаковав.

— Ну, если не считать одного казуса. После него я вынужден начать жить по-новому.

— Давай, давай, не набивай цену.

— Бесконечные упражнения в обжорстве довели меня до астении. Я доверил посещение сводного дяди по линии первого мужа Муратовой бабки ему лично, а сам решил смотаться в Тбилиси на могилу Грибоедова. Прошатался по городу весь день. Последний автобус улизнул. Я тормознул мотор и покатил. Денег у меня — до первого светофора. Шофер, словно чувствуя это, спросил: «А ты знаешь, сколько набежит до Гори?». Знаю, — ответил я, вперед. Таксист отчетливо понял — я голый. Мчимся кишлаки, деревни, на дворе ночь. Южная, сами понимаете, хоть зад коли. Вдруг на въезде в какое-то селение толпа, суета. Шоферу что-то прокричали, он остановился. В салон ввалился орущий детина. Таксист, ничего мне не говоря, свернул с шоссе и погнал по сомнительным переулкам. Доехали до какого-то дома, детина выскочил и приволок с собой еще одного. Покрупнее себя и с огромным ножом. Погнали дальше. Трое этих товарищей режутся на своем дурацком наречии, а тесак фланирует в сантиметре от моего носа. Ну, думаю, — абзац! А помирать неохота, страшно неохота! И я закричал — остановите машину! Я писать хочу, как то ружья! А детина спокойно отвечает — приедем, мол, на место, там и помочишься! Ну, все, решил я, — ландыши! Сижу, дрожу и так это ручонкой изредка глотку прикрываю. Думаю, если резанет сходу, может, полчасика еще поживу. А сам уже практически мертв. Перед глазами понеслась вся моя жизнь. И до того стало обидно ни за что ни про что пропадать, ведь плохого я в жизни вроде никому не делал. А те знай стискивают меня, знай стискивают. Я закрыл глаза и отключился. Сработала защитная реакция, как у скорпиона, брошенного в огонь. Когда очнулся, увидел перед собой лужу крови и чуть снова не ушел в себя. Хорошо, что заметил освежеванную корову. Ощупал себя вроде цел, все на месте. Оказалось, что другой таксист сбил корову и тормознул моего, чтобы быстро съездить за ножом и за бойщиком, чем мы, собственно, и занимались, плутая по переулкам. Холодный пот попер из всех имеющихся в моем теле пор и дыр. Не знаю, может, я потел бы и посейчас, если бы не отомстил таксисту. Я сказал, что мне нужно зайти домой взять деньги. И спокойно уснул. Тем более, он не включал счетчик… А рвачества я не поощряю. Грузия все же расквиталась за обутого таксиста. Уже на поезде я выскочил на какой-то последней остановке купить пару тухлых пирожков. Сунул продавцу червонец, взял еду и стою, жду сдачу. Поезд тронулся, я еле успел вскочить на ходу. Оказывается, у них не принято давать сдачу. В Грузии нет такого слова — деньги.

Рудик вытащил из сумки кусок медвежатины. По сталь неординарному случаю устроили настоящий медвежий праздник, с инсценировкой воскресения убитого по лицензии, как уверял Рудик, зверя. В разгар обряда в комнату просочилась Татьяна. Среди ночи приволокся Решетнев. Угрюмый и подавленный, словно деклассированный.

— Что с вами, Виктор Сергеевич?

— Да так, земное.

— По шапке, что ли, дали?

— Хуже! — Решетнев налил себе пол-литровую банку вина, но тут же забыл про нее. — Прогуливался с дамой и встретил Рязанову с каким-то лысым хахалем. Мне опять подумалось — а ведь она могла быть моею! Вспомнил, как на балу она стояла у шведской стенки и держала в руках кленовый лист. Даме не понравилось, что я оглянулся им вслед. Что это я, дескать, при ней живой набираюсь наглости интересоваться проходящими мимо кокетками. Я хотел ей сразу объяснить, кто из них кокетка, но сдержался. Когда дома почти разделись, я схватил куртку и убежал. Хотя девушка была что надо — молодая и горячая, как звезды Вольфа-Райе, нежная и ласковая, как Гольфстрим. Если бы Рязанова была моей, я любил бы ее как саму жизнь. Кажется, ее висмутовые глаза до сих пор смотрят на меня с укором. Но любить просто так, зная наперед, что объект никогда не будет твоим, извините, это не по мне. Никто меня такой глупости не обучал. Я считаю, что любовь должна быть только ответной, и ненавижу всех, кто превозносит явно бесперспективные мучения. Везет же вам — любите помаленьку своих ненаглядных, а я — как проклятый! Дальше предсердия не пролезает ни одна. Что-то все не то, не то…

— Я попробую поднять этот вопрос на всемирном Совете Мира, — сказал Артамонов.

Решетнев выпил импровизированный пол-литровый фужер и уставился в окно.

В дверном проеме обозначился Бибилов.

— Зачем чуть гостя не загубил?! — набросился на него Гриншпон. Правильно я говорю, Артамонов?

— Налэйтэ мнэ вина! — потребовал Мурат без ошибок и, схватив со стены подарочный эспадрон, со всего размаху поправил его кончиком завернувшуюся не так штору.

— Извини, мы тут это, не дожидаясь… — поджали хвосты друзья.

— Дайтэ выпит конце концов! — не унимался горец.

— Погоди, брат, не кричи, скажи, что с тобой, — по-кавказски дипломатично стал подъезжать Артамонов.

— Ныкакая особэнность! Мэна Нинэл всо канэц!

— Ты что, застал ее с другим?

— Нэт, просто она сказал, что уже эта… ну, что лучше знат сэчас, чем пэрвый брачный ночь… — Высокотемпературная кровь Мурата вздымала жилы на кадыке и висках.

— Ну так что?! — удивилась Татьяна. — В цивилизованных странах считают, если непорочна, значит, не пользовалась успехом.