Поерзав, Макаров смог-таки отъять себя от лежанки и привстать. Одежда, сойдя лохмотьями со спины, предпочла остаться на месте. Удержаться в положении сидя, даже короткое время, оказалось проблематичным. Макарова повело и качнуло из стороны в сторону. Отчетливый риск очутиться на полу рядом с трупом вынуждал подстраховаться.

Макаров осмотрелся вокруг и обнаружил вблизи себя подходящий шест. Дотянувшись до него рукой, он обеспечил себе сносное равновесие и произвел первый полноценный вдох. Грудная клетка подалась вширь, но на место не вернулась — так и осталась растянутой. Пришлось вдохнуть еще раз, поглубже. Крестово-подвздошные сочленения нехотя разошлись и сошлись снова.

«Заработало!» — мелькнула в голове радость, но где-то на задворках сознания доживало опасение, что при попытке встать на ноги вся ходовая рассыплется в прах. Опасение иссякло, когда нервные всплески прорвались по вегетативным каналам, затем прощемились через периферические закоулки и достигли пяток.

Долгая передышка ушла на то, чтобы осмелиться пошевелить ногами. Словно на покосе, напряжение медленно нарастало во всех мышцах, но сократиться самостоятельно не смела ни одна. Ноги никуда не пошли, но влекущий рисунок ходьбы и анимационный ее характер висели перед глазами, не исчезая.

Уставшая рука дрогнула, и шест заструился из судорожной хватки. Пальцы разжались. Ничего не оставалось, как рухнуть на пол. Хорошо, что мимо трупа. Всплеск боли прошиб тело навылет, не оставив следа. Остатков свободного сознания едва хватило, чтобы оформить боль в живительный шок.

Макаров поздоровался с трупом и потерял сознание.

Из очередного провала памяти он буквально выполз, опираясь на неуловимые островки действительности. Вернувшись в чувства, обнаружил себя на четвереньках. Обогнув труп, Макаров взял курс на дверь. В его задачу входило только придавать себе направление — устремившиеся к выходу ноги и руки скребли землю сами, без всяких понуканий. Не вмешиваясь в инстинктивные действия организма, Макаров дал себе добраться до двери, то и дело замыкаясь на мысли, что его вмешательство в процесс может лишь остановить движение вперед, а никак не помочь.

Воздух врывался в легкие так стремительно, что захватывал паутину, которой была увешана землянка. Паутина липла к губам, образуя непродуваемое гнездо. Макарову с трудом удалось избавиться от этого кляпа, нарастающего при дыхании.

«Но зачем я дышу, если это так горячо и больно? — проносилось в мозгу Макарова, где постепенно вырисовывалась вся тяжесть клинической картины, которую он постепенно осознавал и средоточием которой являлся. — Не может этого быть? Неужели все кончено? Или все только начинается? Но не слишком ли много, в таком случае, я исторгаю философии, если сейчас требуется просто выжить, дотянуться до огня, до воды?»

Притягательность дневного света не иссякала. От него было не оторваться. Свет безудержно маячил в прорехах. От предвкушения увидеть его ломило в глазах. Организм превратился в мотылька, которого, несмотря на боль и опасность ослепнуть, тянуло вперед.

Макаров подался на зов света и замер, словно в ожидании вспышки молнии.

Дверь землянки, скрипнув, легко подалась и распахнулась настежь. Поток света, ринувшись навстречу, вверг Макарова в ступор. Он ощутил плотную структуру обступившей его энергии.

Второпях заполнив землянку, свет замер, словно удивленный малостью жилища. Освоившись, он быстро зажил своей рассеянной жизнью. К нему оставалось только привыкнуть.

Счастью Макарова не было предела — он видел лучи, купался в них и одновременно боялся ожога, отчего глаза оставались в полузакрытом положении. Он напрягся и отважился открыть их до упора — никакой рези не последовало.

Радовало то, что свет не надо было возделывать. Он сам присутствовал всюду, проникал куда хотел, отражался и вел себя настолько ненавязчиво, что позволил уснуть уставшему от путешествия Макарову. Путешествие состояло из подъема по дощатой лестнице, ведущей из землянки. Ступеньки были пологими, но Макаров едва ускрёбся по ним, а когда вылез наружу, сразу уснул.

Проснулся он оттого, что его кто-то лизал. Приоткрыв глаза, Макаров увидел на фоне неба пляску корней и пульсацию стволов обеих легочных артерий — именно так выглядели голые кроны двух огромных ольховых деревьев.

Вокруг не было ни души, но чье-то стороннее тепло продолжало волнами ложиться на щеки. Оглянувшись, Макаров опять никого не обнаружил. Да и не мог обнаружить, потому что Бек, широко расставив лапы, стоял прямо над ним. Легкое поскуливание продолжало наводить Макарова на мысль, что рядом кто-то есть.

Макаров медленно развернулся на спину и увидел над собою чудовище. Весь в немыслимых ранах и в слежавшейся шерсти над ним стоял его пес, его собака, его Бек. Страшный, дикий и одновременно свой, родной, словно чем-то обиженный Бек. Собака долго принюхивалась к Макарову. Такого запаха — запаха белка — хозяин никогда не издавал. Странно. Озадаченный Бек пытался повалять Макарова лапой по земле, как бревно, чтобы осмотреть со всех сторон. У Бека это здорово получалось — Макаров кряхтел от боли, но не сопротивлялся. Пусть делает что хочет, думал он, все равно самому этого не одолеть.