— Ну ты, полегче! Я тебе не вещунья какая-нибудь!

— А чего тогда улеглась тут? — спросил из тумана Бирюк, едва ворочая своим ободранным, почти свиным языком.

— Спроси что-нибудь полегче!

Татьяна встала с койки и вернула к участию в деле остальное население.

— Ему же помогла, а он же и лезет! Идиот! — посетовала Татьяна.

— Да он просто ничего не понял, — оправдали его парни.

— Я подумал, бабу резиновую подсунули! — сказал Бирюк.

— Лабух внеаморален! — подсказал Миша.

С помощью оставшейся перцовки температуру тела Бирюка удалось довести до 36,6 и потом даже до кипения с выходом пара через все отведенные природой свистки.

— Пук — это заблудившийся ик, — сказал одобрительно Артамонов. Значит, все будет по-прежнему.

— Да уж! — согласились с ним некоторые.

Наконец Бирюк заворочался активней и приоткрыл льдинки глаз. Придя в себя окончательно, пострадавший, кое-как разлепляя от пены будто не свои губы, попытался прояснить детали принятия ледяной купели. Он как-то все мотал руками и старался направить их в сторону реки. Проникшись сочувствием, Артамонов и Мурат согласились сбегать на берег и притащить одежду купальщика. Оказалось, Бирюк с дубняка искал ее в десяти метрах от того места, где оставил.

Бирюк пассивно, как на чужие, взглянул на свои стоявшие колом брюки клеш, на сапоги системы «казачок», на кожаную куртку а-ля рокер. Не заостряя на вещах внимания, он сказал:

— В жизни надо срываться, друзья мои! Вскочить из теплой постели в два часа ночи и сорваться к любимой женщине, зацепив с горкомовской клумбы охапку цветов! И сказать ей, этой женщине, что ты попытался вдруг представить ее лицо и не смог, поэтому примчался, боясь, как бы чего не вышло! И напиться с ней вместе от счастья. А завтра — она к тебе. Ты — в сатиновой нижней спецовке, потому как бельем это… — посмотрел он на черный по колено семейный трусняк, одолженный у Реши, — бельем это назвать никак нельзя. Ты открываешь дверь и удивляешься: «Люсь, ты? Извини, а я вот тут это… без цветов!» Но ни в коем случае не жениться на ней! В жены надо брать тачку теплого парафина и лепить из него то, что пожелает душа! Или получить в сессию сразу пять двоек подряд, но сесть в поезд и уехать в Ригу на толкучку! Потом заболеть, на основании справки продлить сессию и сдать ее на стипендию! В этом весь смысл. Ведь жизнь — это поминутные аберрации, сплошное отклонение от так называемой нормальной, бог знает кем придуманной жизни! Но обыкновенно люди по своей душевной лени руководствуются самым что ни на есть наивным реализмом… — Бирюк, как отмороженный беспредельник, разгорался все сильнее и сильнее и сбрасывал с себя одно одеяло за другим.

— Ты прав, — сказал Реша. — Узнай я это чуть раньше, Рязанова была бы моей. Да, в жизни надо срываться! Проворонил я ее, проворонил! Духу не хватило!

— Да не переживай ты по поводу Рязановой, все у тебя с ней наладится, походя утешил обращенного в уныние Решу Бирюк. — А мы с Мишей, — поманил Бирюк к себе на колени Гриншпона, — мы с Мишей сразу после каникул усаживаемся за композицию, будем сочинять свои песни. — Стало понятно, что происшествие на реке вызвало в Бирюке странную реакцию — оно повлекло за собою музоргвыводы. — Довольно этой дурацкой советсткой эстрады! Играем мимо нот! Хватит с нас петь чужие тексты и как попало! Нас утомили хиты, замешенные на номенклатурных метафорах! Мы не станем ждать, когда нам на сцену станут бросать веники и сырые яйца по талонам! Дайте срок — и мы укажем «Судорогам» их истинное место! Мы замесим такой крутой рок, задыхался Бирюк, намечая новый фарватер своей музыкальной течки, — такую музыку, которая позволит понять, что человек — не совмещенный санузел, а предмет очень духовного обихода! Мы не скатимся до дешевых халтурок на свадебках и перестанем ходить на линию! Мы соберем новую команду и учредим клуб своей песни! «Спазмы» еще скажут свое слово! Мы будем пахать за все наше непоротое поколение до полной отключки, пока наши братья-гундосы, — в этом месте речи Бирюк потянулся к своей куртке, наршарил в кармане бельевую прищепку и нацепил ее на свой и без того синий шнобель, — пока наши братья-гундосы, — процедил он теперь уже через нос, — не слабают над нами Шопена! Правильно, Миша?!

— Правильно, — ответил Гриншпон. — Мы станем часовыми нашего отечественного рока!

— Дай бог, — пожелали им друзья.

А Миша с Бирюком взяли гитару и запели что-то нечтовое, неизбывное, из своих первых самостоятельных и личных набросков:

Под каблуком крещенских морозов наконец-то стихли метели. До зимних каникул оставались считаные дни.

О существовании именно ее, Татьянина, дня Черемис узнала совсем недавно. То, что она родилась 25 января по старому стилю в час ночи по летнему времени и по не зависящим от нее обстоятельствам, она знала, а вот то, что в этот день родилась еще и какая-то святая по имени Татьяна, она не знала. И не знала того, что в этот день был подписан Указ об учреждении Московского университета. Обо всем этом Татьяне поведал настенный календарь, который ей подарил Бирюк, замазывая свою промашку с Днем донора.

Лучше поздно, чем никогда, подумала Татьяна о своем Дне ангела и решила наверстать упущенное. Она объявила, что праздник назван в честь именно ее дня рождения, и велела всем прийти к ней в комнату отметить. Сообщила она об этом и персонально Бондарю. Татьяна устала ждать от жизни счастливой случайности в плане сближения с ним. Захватить его врасплох, как она рассчитывала поначалу, у нее не получилось, поэтому оставалось действовать, методично подтачивая примерно в такой последовательности: вечеринка в комнате — три сеанса подряд в кинотеатре «Победа» — ночь в ресторане «Журавли» — совместная вылазка на природу в Сосновку — ЗАГС. Последний пункт был необязательным, замуж Татьяна собиралась выйти только после окончания института. Кому она нужна недипломированная?! Поэтому интерес для нее заключался больше в самом процессе. Но если Бондарь попросит руки сам, то она не будет отказываться, мыслила Татьяна.

Треугольник принудил Черемис временно приостановить групповую вакханалию, поскольку крайне неопытная материаловедка Лариса Анатольевна, помешавшаяся на свойствах чугунов и сталей, пообещала сжечь группу в керамических печах, если не будут проведены все сорванные во время раскачки лабораторные работы. Что ни говори, а Лариса Анатольевна была человеком ответственным и, как могла, боролась за усвояемость знаний. Когда кто-то из студентов умудрялся до конца раскрыть физический смысл понятия типа эвтектика или изотерма, одно название которого эвакуирует завтрак из организма неположенным тыловым путем, а через хав, она была готова сымитировать с любым ботаном полный оргазм на брудершафт. И понятное дело, такие штучки, как отложить лабораторные до греческих календ, с Ларисой Анатольевной не проходили.