— Ах, вот вы как заговорили, смерды! — заревел Свирид и крикнул Баклимею: — Псов с цепи спусти! Ату их!..

И пошел травить псами. Ух, и потешил свою душу приказчик! Когда Бакмилей распахнул ворота, со двора еле выбрались оборванные, истерзанные горщики. Закрыв глаза, пошатываясь, за ними шел и Редькин. Вслед уходящим Свирид крикнул:

— Вот теперь и сусличье сало в самый раз сгодится! От него все раны да язвы заживают скорехонько…

Елистрат крепко сжал зубы, смолчал, только желваки на щеках вздулись.

Старуха Карповна — горщицкая ведунья — промыла ему выхлестнутый глаз, завязала рану тряпицей.

— И как это он тебя гораздо! Горюн ты мой, горюн! — вздыхала бабка. — Окривел ты, Елистратушка, на весь век…

Редькин не упал духом. Твердо ответил лекарке:

— Окривел я, родимая, только взором, зато душа моя выпрямилась. Знаю теперь, как с приказчиками говорить!..

Подобрал Елистрат верных товарищей, взял с них клятву. Глухой ночью забрались они в хоромы Свирида, да так тихо, так осторожно, что ни один пес не забрехал. Распахнули двери в покои, а на пороге вдруг встал Бакмилей. Татарин от неожиданности угодливо осклабился, а у самого от страха глаза забегали:

— Ты… Ты…

— Ну, вот и посчитаемся, пес! — и молодецким ударом кайла Елистрат уложил татарина. — Кровь за кровь!

Дружки в эту пору ломами выбили дверь в опочивальню приказчика и кинулись к постели. Пуста и тепла перина, а из-под ложа торчат большие красные пятки.

— Эй, Свирид, вылезай, а то гвозди в пятки вгоним! — пригрозил Редькин.

Приказчика выволокли за ноги из-под кровати и усадили за стол.

— Вишь, все раны наши затянуло от сусличного сала! — с насмешкой сказал Елистрат. — Спасибо. Отблагодарить пришли, и тебе угощенье припасли. — И положил Елистрат перед приказчиком дохлую мышь. — Ну-ка, отведай!

— Да что ты! Да побойся бога, милый! — взмолился Свирид.

Редькин сверкнул единственным глазом, шевельнул кайлом.

— Ешь!

Под смертной угрозой сожрал лютый приказчик мышь. Ел и молил:

— Не бейте меня, ребятушки! Пожалейте ради семейного, детишек много…

— А ты нас пожалел? — строго спросил Елистрат и показал на выбитый глаз: — Из-за кого на всю жизнь окривел?

— Сглупа я погорячился, братцы, — заканючил Свирид.

— А из-за кого повесилась на лесине сестренка моя? Не ты ли, бугай, изнахратил ее? — непримиримо сказал приказчику второй горщик, бороду которого прошибла густая проседь.

Приказчика повязали, и каждый выкладывал перед строгановским выжигой все свои наболевшие обиды и кровь. Слово за слово, горщики так распалились от гнева, что в короткий час насмерть уходили Свирида.

Утром рудокопы густой толпой пошли к варницам. Белесый дым скучно вился к низкому серому небу. Бабы вереницей таскали в амбары кули с солью.

— Хватит робить на барство, женки! — издали закричал Редькин. — Бросай кули…

На крик из варниц выбежали солевары. Из толпы испуганно предупредили:

— Берегись, горщики, Свирид-пес не порадует. На цепь да рогатки на шею!

— Был Свирид, да весь вышел. Не стало его! — решительно оповестил Редькин. — Круши все!

Сразу загорелось сердце, вспомнилась вся горькая безрадостная жизнь. Солевары сошлись с горщиками и зашумели.

Елистрат с тремя горщиками кинулся в солеварни и выгреб головни из-под цырена.

— Жги! Ни к чему соль, коли нам и так солоно!

Белый огонь лизнул кровлю, и сразу вспыхнули два амбара. Женки, побросав кули, со страху заголосили:

— И-и, что теперь будет?

Дым темнее заклубился. Писчики попрятались по углам, а Андрейко Мулдышка незаметно укрылся на сеновале. Стуча от страха зубами, он все крестился, творил молитвы и твердил: «Пронеси, господи, как бы не спогадались и меня зажарить!»

Но горщики и солевары топорами рубили лари и запоры в плотине.

— Пусть сгинет все, намаялись мы! — кричал Елистрат и подбадривал товарищей: — Хлеще руби, хлеще!..

В пролом рванулась и зашумела вода, быстро заполнила низины, подошла к варницам и устремилась к руднику.

Ерошка Рваный, годов под пятьдесят солевар, весь изъеденный едким рассолом, с глазами мученика, первый бросил ковш в цырен и сказал с сердцем:

— Хватит, наробились на господина, всех заживо изъело! Бросай, братцы, работу!

Он широко распахнул дверь. Солнце золотыми потоками ворвалось в солеварню. Ерошка расправил спину и всей грудью захватил вешний воздух, даже шатнуло ветром: голова закружилась.

— Гляди, ребята, какая лепость! — с изумленным восхищением сказал он. И ему показалось, что он впервые видит синие леса, разливы Камы и зеленое поле-полюшко. Так неожиданно прекрасно было все кругом.