Татары в городке и окрестностях не держались крепко за сибирского хана. Об одном лишь тревожились и печаловались Ермаку:

— Кто нас освободит от дани Кучуму? Даже одна собака не служит двум хозяевам, а мы скотоводы и люди.

Атаман принял их учтиво, стоя. Выслушал и внушительно ответил:

— Властью, данной мне Русью, от ясака — податей — Кучуму с души, с дыма, со скота я вас освобождаю. Ныне вдвое меньше будете ставить коней, мяса и рухляди моему войску. Живите мирно, растите стада и ведите торговлю, только без плутовства.

Старейшины поклонились Ермаку в землю. Он поднял их за плечи и каждому сказал ласковое слово.

— А в землю челом мне бить не надо, не аллах я и не хан!

И то понравилось старикам Цымги, что говорил он с ними учтиво и по-татарски.

На площадях городка зашумели торги, и казаки оберегали товары. Одного боялись правоверные, кабы казаки жен их не сбили с пути верности. Хоть и ходили татарки с закрытыми лицами, но казаков, оголодавших без женской ласки, без теплого слова волновал жгучий взгляд, брошенный, как острие, из-под покрывала. Дворы были отстроены с глухими стенами, улицы — двум арбам не разъехаться, но пронырливые донцы и камские ходуны проникали через все запоры, и случался грех.

Трепетал на осине багряный лист, рдела рябина под еще жарким солнцем. Струги неподвижно стояли на приколе. Неподалеку Тюменка с тихим лепетом вливалась в Тобол. Юрты и землянки лепились подле нее. Над ними тянулись дымки. Понемногу, не боясь казаков, возвращались жители из кочевья.

Казачьи разъезды рысили по дорогам, задерживались в улусах. Татары встречали их покорно. Казаки объявляли им:

— Больше нет над вами власти Кучума!

— Хан до нас не доходит, но тарханы его берут ясак. Как быть?

— Дань и поминки нам по силе будете давать.

— Дашь вам, хан раззлобится и вдвойне возьмет!

— Не бойся, Кучумке не выдадим на расправу. Отошло его времячко!

Кто противился казакам, не давал им хлеба и скота по силе, у тех палили жилье.

Вверх по реке Тоболу добрались казаки на стругах до острожка Тархан-Калла. Тыны, вал, перед ним глубокий ров, а через него — перекидной мост. У крепких ворот стража с копьями и луками.

Иванко Кольцо с десятком казаков выпытывал:

— Кто живет?

Татары ответили:

— Вольный господин, дани хану не платит, только оборонять его обязан, и жители малый ясак дают и князю своему и Кучуму.

Кольцо подошел к воротам, стража скрестила копья:

— Кто такие, куда плывете?

— Купцы московские, торг ведем. Наслышаны о богатствах вольного господина, хотим торговать. Шли в Бухару, да раздумали. Гляди!

Иванко полез в короб и добыл пестрый платок, распахнул, и жаром обдало стражу.

— Бери, каждому по платку…

Разом распахнули ворота и сказали:

— Торг — большое дело. Наш господин могуч, ничего не боится. Гляди, какой город. В Бухара такой нет!

Стражники провожали до тархана. Казаки приглядывались. Хваленый город Тархан-Калла состоял из берестяных чумов. Брехали одичавшие худые псы, от жилья несло острой кислятиной. В центре — рубленая изба.

— Вот и наш князь. Богато живет, — сказал страж.

Казаки весело переглянулись. Иванко Кольцо напомнил им:

— Главное не в чумах, а в силе. И у нас на Дону — плетни да землянки, не в том краса!

Притихли и с почительным видом вошли в жилище тархана. Изба низкая, дымная, вправо чувал, влево на земле оленьи шкуры, на них грязные перины. Тархан — заплывший жиром, лысый, с лукавым взглядом — сидел идолом на подушке. Лик бронзовый, непроницаемый. Подле, на засаленной подушке, сидел худой надменный татарин в парчевом халате и собольей шапке. Не понимая глаз, он перебирал красные четки.

Тархан улыбнулся и сказал казакам:

— Я рад, что не минули мой город и привезли товары.

Иванко, в цветной ферязи, опоясанный шелковым поясом, в шапке с красным верхом, учтиво поклонился хозяину:

— Прослышаны о твоем могуществе и богатстве и не миновали тебя.

Быстрые мышиные глаза тархана перебежали на татарина в парчевом халате. Казалось, они говорили ему: «Теперь сам видишь, сколь я могуч и славен!». Однако надменный гость не пошевелился, и еле уловимая насмешливая улыбка скользнула на его тонких губах.

Иванко приосанился и продолжал:

— Ходили мы в Китай, купили шелка и фарфор, и корень жизни — жень-шень, от коего старые молодеют и холодная кровь закипает. Были в Индии — предалекой стране, самоцветы выменяли, да в Рынь-песках ограбили нас разбойники.