«Нет, оно из рощи в горах, восток Сира. Калос, или что-то в этом роде; не могу тебе даже передать, насколько у них варварские… — Да. Хорошее десертное вино. Ты не хочешь покурить трубку?»

Энуар возвращается, звеня своим колокольчиком по мере того, как он поднимается по лестнице.

«На сегодня все, спасибо…»

«Нет, я не хочу, чтобы гончих кормили. Лучше будут гнать зверя во время охоты, если останутся голодными. Как-нибудь проживем с их скулежом».

Тяжелая входная дверь скрипнула, захлопнувшись за надсмотрщиком. «Ты нет? Ты не будешь единственным аристократом в свите. Отрасти немного бороду, день или два, займи у слуги его лохмотья…»

«Ну, существует две школы воспитания. Голодные собаки слабее, но дерутся отчаянно. А если твоих собак не кормить неделю, то всю следующую их не способна будет победить другая свора».

«О, такое случается — я думаю, это случилось и со мной однажды. Не убивающий яд, а что-то, что сделало их безжизненными, неконкурентоспособными. Возможно, магия. Хотя яд дешевле».

Он делает глубокий глоток, затем осторожно ставит кубок на пол. Пересекает комнату, поднимается на ступеньку и выглядывает в узкое окно, прорезанное в толстой стене.

«Я уверен, что мы сейчас одни. Выпей; я принесу пока кррф». Он исчезает менее чем на минуту и возвращается с тяжелым бруском, завернутым в мягкую кожу.

«Лучший сорт из Каронны, чистый, черный, без примесей». Он разворачивает сверток: черный, как смоль, брусок, тисненый по всей своей поверхности иностранной печатью. Попробуешь немного?

Он качает головой. «Мудрый виноторговец, избегающий употреблять собственные изделия. Золото с тобой?»

Он взвешивает мешок в своей руке. «Этого недостаточно. Нет и половины». Он выслушивает и забирает назад золото. «Будь разумным. Если ты чувствуешь, что не можешь доверять моей пробе, возьми с собой небольшое количество назад в Рэнке; пусть кто-нибудь попробует его. Затем привезешь мне сумму, о которой мы договорились».

Другой мужчина неожиданно встает и судорожно хватается за свою короткую кривую саблю, но она едва успевает выйти из ножен, как сразу же гулко падает на мраморный пол. Он падает на четвереньки, весь дрожит, бормочет что-то и валится, ослабев.

«Нет, это не магия, но почти так же сладко, ты не находишь? В этом достоинство коагулированных ядов. Первый ингредиент ты получил вместе со всеми, в блюде со сладостями. Всеми, кроме меня. Вторая часть была в вине, в его сладком компоненте».

Он проводит ногтем большого пальца по брикету, набирая тем самым щепотку кррф, растирает ее между большим и указательным пальцами и нюхает. «Тебе действительно следовало бы попробовать это. Оно делает тебя молодым и храбрым. Но ты и так молодой и храбрый, не так ли?»

Он аккуратно заворачивает кррф и забирает золото. «Извини меня. Я должен пойти переодеться». В дверях он колеблется. «Яд не смертелен; он только парализует тебя на какое-то время. Хирурги используют его».

Мужчина лежит долго, уставившись в пол. Он чувствует, что потерял контроль над своим телом и как у него течет слюна.

Когда хозяин возвращается, его с трудом можно узнать. Свое красочное оперение он сменил на заплатанную, засаленную робу, подпоясанную веревкой вместо пояса. Напомаженная белая грива исчезла, его лысый череп изуродовал старый ветвистый шрам, полученный от удара мечом. На левой руке у него отсутствует большой палец, отрубленный у самого основания. Его рот расплывается в улыбке и обнажает скорее зияющие дыры, чем зубы.

«Я собираюсь позаботиться о тебе. Есть некто, кто дорого дал бы за возможность попользоваться твоим беспомощным телом, а потом прикончил бы тебя».

Он раздевает вялого мужчину, кудахча и вновь нахваливая самого себя за проявляемую милость, а мужчину за его здоровую молодость. Он открывает решетку у камина и бросает одежду в нишу, куда обычно сгребают пепел.

«В другой части города я известен как Культяпка; здесь же я прикрываю свой обрубок протезом, изготовленным таксидермистом. Убедительно, не правда ли?» Он легко поднимает с пола мужчину и несет его к главному выходу. «Твоей вины, конечно, никакой нет, но ты состоишь в дальнем родстве с магистратом, который приказал отрубить мне большой палец». Лай собак становится громче по мере того, как они спускаются с лестницы.

«Вот мы и пришли». Он толчком открывает дверь, ведущую в псарню. Лай прекращается и переходит в вымаливание пищи. Десять воинственных гончих бегут, каждая к своей индивидуальной кормушке, вежливые в своей рабской преданности хозяину, разевая пасти, в которых виднеются острые серые клыки.

«Мы должны их кормить порознь, конечно. Чтобы они не поранили друг друга».

В дальнем конце псарни расположен деревянный разделочный стол, высотой по пояс, с вырезанными на его поверхности желобами, переходящими на навесные балки, на которые подвешивают туши. На стене над столом висит полка с ножами, мясницкими тесаками и пила.

Он кладет тупо уставившегося на все это, онемевшего мужчину на стол и выбирает тяжелый тесак.

«Извини, Амар. Я должен начать со ступней. Иначе будет страшный беспорядок».

Существуют философы, которые оспаривают то, что нет такой вещи, как «зло ради зла», и что когда человек, не считая колдовства (которое, конечно, освобождает индивидуума от ответственности), совершает злое деяние, он становится жертвой самого себя, рабом своих последователей и учеников. Такие философы могли бы набрать вес, изучая Санктуарий.