– Здравствуйте, ребята, как настрой? – спрашивает директор, обращаясь при этом ко мне. Все заулыбались. Никто не успел ничего ответить, ибо моя мама привязалась к нам с просьбой сделать «всего-лишь один снимок». Да, её не изменить. Я встала рядом с директором, который приобнял меня, а с другой стороны встал Коди, а за ним и Бен.

– Скажите «аттестация», – попросила мама, и все повиновались.

Серьёзно? Причём тут аттестация вообще? Маму не понять. Ну она хотя бы пришла ко мне на выпускной, когда папа даже не соизволил позвонить, а Бабушка предпочла находится на выпускном Джесс. Замечательно. Я поправила шапку выпускника и выпуталась из объятий Хагберга.

– Рэйчел, знаю, мы говорили об этом много раз, но после моей речи выходишь ты, помнишь? – напоминает директор, и я кивнула.

– Конечно, такое сложно забыть, даже если очень постараться.

– Ты справишься, детка, – мама улыбнулась мне. Я покраснела.

– Я тебя объявлю, не переживай. Все в тебя верят, – кивнул Хагберг. К нам подходит математик; он что-то говорит директору, после чего они оба пропадают из виду. Коди и Бен также покинули меня. Получается, мы с мамой наедине, одни, как всегда… Это уже в порядке вещей.

Я устало выдыхаю и поправляю волосы.

– Дорогая, ты такая красивая! Не могу поверить, что ты уже закончила школу! Не верю! – мама смачивает слюной свой палец и поправляет чёрную обводку вокруг моих глаз. Я отмахиваюсь.

– Да, я тоже, как будто вчера только познакомилась с Роуз… – соглашаюсь я.

– Ты какая-то грустная. Что с тобой? Или волнуешься перед выпускной речью?

Я поджала губы.

– Угу, – кивнула я, – да, немного не по себе…

На самом деле до выступления мне нет дела. Я репетировала много раз и была готова на все сто. Дело в другом. Как выяснилось, даже у Коди с Беном есть пара на вечер, а я приду на бал одна… Прошёл месяц. Эрика нет – ни в городе, ни в моей жизни. И признаться, я до сих пор его не отпустила. Это сложно.

К нам с мамой подходит семья Фишеров и Скотт. Роуз берет мою руку и ободряюще улыбается мне. Она знает мои мысли. Я все ей подробно рассказала. Словно пережила этот ужас заново.

– Уже начинается! Пойдёмте, пойдёмте! – хлопает в ладоши отец блондинки. Мы разделялись – родители и гости в одну сторону, а выпускники в другую. Моя грудь задрожала. Я будто отпускаю своё детство. Это чувство такое ватное и странное. Ностальгия по какому-то отрезку времени. Мы с Роуз проходим сквозь ряды и усаживаемся в передних местах, прямо возле сцены с кафедрой, у которой стоит Хагберг, а сзади него и весь педагогический состав. Этот день более, чем странный, даже мисс Гринберг улыбается во всю вставную челюсть. Облака заслонили солнце и повисла тень, и я наконец-то могу не прищуриваться. Бен и Коди уселись сзади нас, чтобы мы могли прикалываться, пока учителя будут вести скучный монолог. Наша школа отличалась от других школ Америки своими традициями. Когда в других на церемонии выступал школьный хор, у нас в школе было так: сначала выступает директор, после него выпускник с речью, то есть я, затем наступает вручение дипломов, а потом праздничное шествие учеников под игру симфонического оркестра. И вот Хагберг начал свою речь. Во дворе школы стояла тишина. Я старалась сфокусироваться и проникнуться словами директора, но что-то мне не давало покое. Мысли летали где-то там; может, физически я была здесь, но душой в другом измерении.

– Пс, – шепчет Коди мне на ухо. Мы с Роуз наклонились головой к парням, а они всем телом к нам.

– Прикиньте, если физичка уронит свои панталоны прямо на сцене, – хихикает Бен. Мы с Роуз заулыбались.

– Прямо-таки слышу её визг! Ох, хоть бы так и было, хочу от души посмеяться, – Коди откинулся на спинку металлического стула, который был украшен какой-то белой тканью, как и все остальные скамейки и зевнул. Вновь повисла тишина. Директор говорит что-то о дисциплине, гордости и чести. Он поблагодарил и похвалил школьную команду баскетболистов за ряд побед, кубков и медалей. Все начали аплодировать. Бен заулыбался во весь рот и заорал: «Скорпионы лучше всех!», его поддержала вся команда. Мы с Роуз повернулись к парням и отдельно поаплодировали друзьям, искренне улыбаясь. Снова тишина. Хагберг также поблагодарил участников школьного клуба по шахматам за победу городского тура. Ого, я и не знала, что он у нас был вообще. Вдруг чувствую тёплую руку на своей ладони. Эта рука Роуз.

– Боишься? – спрашивает шепотом подруга, смотря прямо на директора.

От её вопроса внутри что-то щёлкнуло.

– Раньше я об этом не думала, но сейчас чувствую мандраж…

– Не переживай так сильно. Перед тобой будет твой текст, а ещё попробуй представить, что вокруг никого нет, – советует блондинка, повернув голову ко мне. Я так по ней скучала… Её прибытие – лучший подарок на свете. В голову врезаются воспоминания. Черт, главное не заплакать…

– Обещай, что если я запнусь, ты не будешь смеяться, – улыбаясь, говорю я. Роуз скривила губу и опустила глаза. Вот поганка!

– Проси все что хочешь, кроме этого…

Мы обе смеёмся. Хагберг заканчивает свой монолог. Все начинают хлопать. Я понимаю, что сейчас наступит важный момент – моё выступление с выпускной речью. От этой мысли задрожали коленки. Я пытаюсь не паниковать, но ничего не выходит. Боже, а если я упаду или забуду текст, или оговорюсь, или заплачу? Надо сохранять здравый рассудок. Директор объявил меня, и все вновь принялись аплодировать. Неуверенно встаю с места.

– Удачи, – в унисон сказали ребята и ободряюще улыбнулись мне. Боже, как же оказывается это страшно. Я поправила жёлтую ленточку на своих плечах и прошла к лестнице на сцену. Хагберг пожелал мне удачи и уступил место у кафедры, к которой был прикреплён микрофон; также здесь лежала папка с моей речью. Боюсь поднять взгляд на людей и забыть даже своё имя. Сердце бешено стучит, коленки дрожат, язык заплетается. Такого у меня никогда не было, а ведь я выступала с диссертацией перед публикой, причём не раз. Перевожу дыхание и устремляю взгляд на сидящую толпу. На меня, наверное, уставилось человек сто, если не больше, не считая ещё учителей. Я нахожу улыбающуюся маму в толпе, которая сдерживая слезы, снимает меня на камеру. Вижу родителей Роуз и Скотта, который показывает мне знак «супер»; также на меня смотрит лучшая подруга и друзья, которые ждут чего-то особенного. Для них всех я и должна побороть страх. Ради них. Выдыхаю.

– Когда мы были маленькими, ещё не знали чего мы хотим и что от нас требуется. Нас спрашивали о будущей профессии, о работе, но мы все это переводили в шутку. Раньше, я мечтала стать актрисой, как Анджелина Джоли или Натали Портман, немного позже мне захотелось быть гробовщиком, – все засмеялись, – но если быть откровенной, то я до сих пор не знаю кем мне быть. Кто я? Для чего я была создана? Господь Бог ведь не просто так всех нас создал, да? Выбор профессии – это основной, скажем так, ритуал взросления. Допустим, эту часть я выполнила, что осталась ещё? Да много чего. Вы знали, что взросление, это не только взлёты, но также падения? Это не только гормональный взрыв, депрессия и поиск места в этом обширном мире, но это ещё борьба с мыслями, умение отпускать людей и смирение порой с печальной правдой. Каждый из нас проходит этап взросления, и речь сейчас не об анатомии человеческого тела, а о внутренних качествах. Мы переживаем непростой период, когда человек начинает осознавать, что мир – не сказка со счастливым концом. Порой нам суждено сталкиваться с жестокой правдой, но, ребят, это лучше, чем жить в обмане. Ведь, приняв правду, можно начать жизнь с чистого листа. Говорят, что самый лучший возраст человека – подростковый, и несмотря на некоторые пробелы, я с этим согласна. Это время, когда мы можем примерять несколько ролей, и нас никто за это не поставит в угол, ведь это часть взросления. Это волшебное время первой, порой неудачной любви. Первый поцелуй…