Мне сожалительно заканчивать это письмо. Из того, чем мы располагаем, это самая ближайшая вещь к разговору. Надеюсь, ты будешь умиротворен третьим разделом, и, как всегда, прошу у тебя прощения. Я предпринял попытку быть правдивым и прекрасным, как ты мне сообщил.

А, да! Есть один дополнительный пункт. Я не удалил Сэмми Дэвис Наимладшую из своего повествования, хоть ты и рекомендовал, чтобы я ее удалил. Ты изрек, что рассказ будет более «утонченным» в ее отсутствие, и я знаю, что утонченный – это как культурный, элегантный и хорошо воспитанный, но хочу тебя проинформировать, что Сэмми Дэвис Наимладшая – очень выдающийся персонаж, обладающий пестрыми аппетитами и зонами страсти. Давай полицезреем ее эволюцию и потом решим.

Бесхитростно,

Александр

СЭММИ ДЭВИС НАИМЛАДШАЯ конвертировала свое внимание от пережевывания хвоста к попытке начисто вылизать очки героя, которые, я вам скажу, нуждались в чистке. Я пишу попытке, потому что герой не проявлял общительности. «Не мог бы ты, пожалуйста, забрать от меня эту собаку, – сказал он, сворачивая тело в мяч. – Пожалуйста. Я на самом деле не люблю собак». – «Она всего лишь делает с тобой игры, – сообщил я ему, когда она расположила свое тело над ним и лягнула его задними ногами. – Это знаменует, что ты ей нравишься». – «Пожалуйста», – сказал он, предпринимая попытку удалить ее. Теперь она прыгала вверх и вниз у него на лице. «Она мне, честно, не нравится. Мне не до игр. Она мне очки сломает».

Теперь будет к месту упомянуть, что Сэмми Дэвис Наимладшая нередко проявляет общительность к своим новым друзьям, но подобного мне свидетельствовать не приходилось. Я умозаключил, что она полюбила героя. «Ты облачен в одеколон?» – спросил я. «Что?» – «Ты облачен в одеколон?» Он развернул тело так, чтобы его лицо было в сиденье, подальше от Сэмми Дэвис Наимладшей. «Может быть, самую малость», – сказал он, защищая зад головы руками. «Потому что она любит одеколон. Он делает ее сексуально стимулированной». – «Господи Исусе». – «Теперь она пытается сделать тебе секс. Это хороший знак. Это знаменует, что она не укусит». – «Помогите», – сказал он, в то время как Сэмми Дэвис Наимладшая развернулась, чтобы сделать с ним шестьдесят девять. В протяженности этого Дедушка все еще продолжал возвращаться из своего сна. «Она ему не нравится», – сообщил я Дедушке. «Нет, нравится», – сказал он, и все. «Сэмми Дэвис Наимладшая! – позвал я. – Сидеть!» И знаете что? Она села. На героя. В позиции шестьдесят девять. «Сэмми Дэвис Наимладшая! Сядь на своей половине сиденья! Слезь с героя!» Я думаю, что она доуразумела, потому что удалила себя от героя и возвратилась на другую сторону, где принялась звездаться лицом о стекло. А возможно, она слизала с героя весь одеколон и больше не интересовалась им сексуально, а только по-дружески. «Вы чувствуете этот отвратительный запах?» – осведомился герой, удаляя мокрость с задней стороны своей шеи. «Нет», – сказал я. Неистина, подходящая к случаю. «Пахнет чем-то просто чудовищно. Так пахнет, как будто кто-то умер в этом автомобиле. Что это такое?» – «Понятия не имею», – сказал я, хотя я имел понятие.

Я не помышляю, что в автомобиле был хотя бы один человек, который удивился, когда мы оказались потерянными промежду львовским вокзалом и супервеем, ведущим в Луцк. «Я ненавижу Львов», – сказал Дедушка, развернувшись, чтобы сообщиться с героем. «Что он говорит?» – спросил меня герой. «Он говорит, что осталось недолго», – сказал я другую подходившую к случаю неистину. «Недолго до чего?» – спросил герой. Я сказал Дедушке: «Со мной ты не обязан быть добр, но не впутывай еврея». Он сказал: «Я могу говорить ему все, что захочу. Он не поймет». Я развернул голову вертикально для блага героя. «Он говорит, что осталось недолго до того, как мы выедем на супервей в Луцк». – «А оттуда? – спросил герой. – Как долго оттуда до Луцка?» Он приклеил свое внимание к Сэмми Дэвис Наимладшей, которая продолжала звездаться головой об окно. (Но здесь к месту упомянуть, что она была хорошей сукой, потому что звездалась головой только о свое окно, а когда ты в автомобиле, сука – не сука, на своей половине сиденья можешь делать, что тебе вздумается. И еще она перестала столько пердеть.) «Скажи, чтоб он заткнул свою пасть, – сказал Дедушка. – Я не могу вести, когда он разговаривает». – «Наш водитель говорит, что в Луцке много строений», – сообщил я герою. «Нам грандиозно платят, чтобы мы слушали, как он разговаривает», – сообщил я Дедушке. «Мне не платят», – сказал он. «Мне тоже, – сказал я. – Но кому-то ведь платят». – «Что?» – «Он говорит, что от супервея не больше двух часов до Луцка, где мы найдем какой-нибудь ужасный отель для ночи». – «Что ты имеешь в виду, когда говоришь ужасный?» – «Что?» – «Я… сказал… что… ты… имеешь… в… виду… когда… говоришь… что… отель… будет… ужасным?» – «Скажи, чтобы он заткнул свою пасть». – «Дедушка говорит, что тебе следует выглянуть в окно, если ты хочешь что-нибудь увидеть». – «Что насчет ужасного отеля?» – «О, я умоляю тебя забыть, что я это сказал». – «Я ненавижу Львов. Я ненавижу Луцк. Я ненавижу еврея на заднем сиденье этого автомобиля, который я ненавижу». – «Ты не делаешь наше положение более проще». – «Я слепой. Мне полагается быть умственно престарелым». – «Что вы там говорите? И что это за чертов запах?» – «Что?» – «Скажи, чтобы он заткнул свою пасть или я срулю нас с дороги». – «Что… вы… там… говорите?» – «Еврея надо заставить замолчать. Я убью нас». – «Мы говорили, что поездка, возможно, немного затянется». Она захватила пять долгих часов. Если хотите знать почему, то это потому, что Дедушка – это сначала Дедушка, а водитель потом. Он часто делал нас потерянными, а себя на нервах. Мне пришлось переводить его ярость в полезную для героя информацию. «Блядь», – сказал Дедушка. Я сказал: «Он говорит, если ты посмотришь на статуи, то увидишь, что некоторых больше нет. Раньше там стояли коммунисты». – «На хуй, блядь, заебало!» – крикнул Дедушка. «О, – сказал я, – он хочет, чтобы ты знал, что то здание, то здание и вон то очень важные». – «Почему?» – осведомился герой. «Ебенать!» – сказал Дедушка. «Он не может вспомнить», – сказал я.

«Не могли бы вы включить немного кондиционирования?» – приказал герой. Я был унижен до максимума. «Этот автомобиль не располагает кондиционированием, – сказал я. – Я поедаю пирог позора». – «Можно тогда хоть стекла опустить? Здесь очень душно и пахнет, будто кто-то сдох». – «Сэмми Дэвис Наимладшая выпрыгнет». – «Кто?» – «Наша сука. Ее зовут Сэмми Дэвис Наимладшая». – «Это шутка такая?» – «Нет, по правде, выпрыгнет». – «Я имею в виду его имя». – «Ее имя», – исправил я, потому что первосортен с личными местоимениями. «Скажи, чтобы он залепил губы», – сказал Дедушка. «Он говорит, что сука получила имя в честь его любимого певца, которым был Сэмми Дэвис-младший». – «Еврей», – сказал герой. «Что?» – «Сэмми Дэвис-младший был еврей». – «Это невозможно», – сказал я. «Новообращенец. Он пришел к еврейскому Богу. Смешно». Я сообщил об этом Дедушке. «Сэмми Дэвис-младший не был евреем! – завопил он. – Он был негр из Крысиной Cтаи!» – «Наш еврей уверен, что был». – «Музыкант? Еврей? Это невозможная вещь!» – «Так он меня информирует». – «Дин Мартин Младшая! – завопил Дедушка заднему сиденью. – Иди сюда! Давай, моя девочка!» – «Мы можем, пожалуйста, опустить стекла? – сказал герой. – Нет больше сил жить с этим запахом». Я слизал с тарелки последние крошки пирога позора. «Это всего лишь Сэмми Дэвис Наимладшая. Автомобиль вынуждает ее ужасно пердеть, потому что в нем нет ни рессор, ни подвески, но если мы опустим стекла, она выпрыгнет, а она нам нужна, поскольку эта сука – поводырь для нашего слепого водителя, который также мой дедушка. Чего ты не понимаешь?»

В протяженность этой пятичасовой автомобильной поездки от львовского вокзала до Луцка герой и объяснил мне, зачем он приехал в Украину. Он извлек несколько вещей из своей боковой сумки. Сначала он экспонировал мне фотографию. Она была желтой, и сложенной, и имела избыточное число фиксаторов, фиксировавших ее в одно. «Видишь? – сказал герой. – Это мой дедушка здесь, Сафран». Он указал пальцем на молодого человека, который, могу сказать, выглядел совсем как герой и мог бы быть героем. «Это смято во время войны». – «Кем смято?» – «Да не смято, а снято. Фото снято во время войны». – «Я понимаю». – «Эти люди рядом с ним – семья, которая спасла его от нацистов». – «Что?» – «Они… спасли… его… от… на… цистов». – «В Трахимброде?» – «Нет, но где-то за пределами Трахимброда. Он избежал нацистского рейда на Трахимброд. Все остальные были убиты. Он потерял жену и грудного ребенка». – «Они потерялись?» – «Они были убиты нацистами». – «Но если это было не в Трахимброде, зачем мы направляемся в Трахимброд? И как мы отыщем эту семью?» Он объяснил мне, что мы ищем не семью, а эту девочку. Только она и могла остаться в живых.

Он подвинул палец вдоль лица девочки на фотографии, когда упомянул о ней. Она стояла ниже и правее от его дедушки на изображении. Рядом с ней был мужчина, который, я уверен, был ее отцом, а сзади была женщина, которая, я уверен, была ее матерью. Ее родители выглядели очень по-русски, а она – нет. Она выглядела американкой. Она была молодой девочкой, возможно, лет пятнадцати. Но я допускаю, что и более старее. Она могла быть такой же старой, как мы с героем, и дедушка героя мог быть того же возраста. Я смотрел на девочку многократность минут. Она была до того красивая. Волосы у нее были каштановые и покоились на плечах. Глаза выглядели печальными и очень умными.

«Я хочу увидеть Трахимброд, – сказал герой. – Увидеть, на что похожи места, где вырос мой дедушка, где бы и я сейчас жил, если бы не война». – «Ты был бы украинцем». —

«Точно». – «Как я». – «Вероятно». – «Только не как я, потому что ты бы был фермером в невпечатляющем городке, а я живу в Одессе, которая совсем как Майами». – «Я и хочу увидеть, на что он сейчас похож. Не думаю, что там остались евреи, но, может быть, и остались. И потом, в штетлах жили не только евреи, найдем кого расспросить». – «Где жили?» – «В штетлах. Штетл – это как деревня». – «Почему ты не обзовешь его просто деревней?» – «Это еврейское слово». – «Еврейское слово?» – «На идиш. Как шмак». – «Что значит шмак?» – «Если кто-то делает что-то, с чем ты не согласен, то он шмак». – «Научи меня еще чему-нибудь». – «Поц». – «Что это значит?» – «Это как шмак». – «Научи меня еще чему-нибудь». – «Шмендрик». – «Что это значит?» – «Это тоже как шмак». – «Ты знаешь какие-нибудь слова, которые не как шмак?» Он задумался на мгновение. «Шалом, – сказал он. – Хотя это три слова, и к тому же на иврите, а не на идиш. Все остальное, что приходит на ум, в общем-то шмак. У эскимосов есть четыреста слов, обозначающих снег, а у евреев четыреста слов, обозначающих шмак». Я залюбопытствовал: что такое эскимос?