– Давно ли это началось? Он долго болел или сразу помер?

– Месяц назад муж мой сидел на обеде рядом с княгиней Лопухиной. На княгине был перстень с розовым камнем, - тихо, отчетливо проговорила вдова, - такие перстни носят еще все Левенвольды. Княгиня - метресса младшего из них, если вы не знали. Ваш граф ничего не станет делать. Но пусть он хотя бы обо всем услышит. Мой муж умирал этот месяц, и никто не верил ему, когда он говорил, что отравлен, никто не попытался помочь. Он потерял волосы и зубы, он выблевал всего себя за этот месяц в своем кабинете. Мой муж был совсем молодой человек, обер-прокурор, и стал бы генерал-прокурором, если бы не был столь доверчив...

– Поверьте, следствие на верном пути, - заверил Аксель, догадываясь, что, кажется, на этот раз добегался гофмаршал. "Так это и есть тот самый обер-прокурор, на которого все мы ставили, - думал Аксель, - непримиримый враг крепостного рабства. Черт бы драл гофмаршала, ей богу!" Все его медицинские знания говорили об одном - перед ним отравление ядом аква тофана, редким, смертельным ядом, убивающим жертву медленно, в течение месяца. Весь этот месяц умирающего снедала невыносимая печаль. Выпадали зубы и волосы. Аксель все это видел - на трупах, которые вскрывали Десэ и надменный господин Рьен.

– Он ничего не сделает, ваш фон Бюрен, или как вы его зовете теперь - фон Бирон, этот ваш самопровозглашенный канцлер империи. Он поплачет, выразит соболезнования и назначит пенсию. И никого не накажет. Но пусть он хотя бы знает - как это было, расскажите ему. Змея на его груди - когда-нибудь укусит и его самого.

Аксель поставил свечу на стол и поцеловал вдове руку.

– Я постараюсь все передать без изъятий, - проговорил он с искренним сочувствием, - ваш супруг опередил свое время, он мыслил дальше нас и был лучше нас...

– И - ни-че-го, - вдова отняла руку, повернулась и медленно вышла из кабинета. Горничная проводила Акселя до дверей. На улице мужественно мерз Вольдемар Плаксин.

– Бегмя бежим!
– скомандовал он, и они, в самом деле, побежали бегом до самого манежа. У Акселя нос не успел замерзнуть. Так и влетели в манеж - раскрасневшиеся, окутанные паром.

– Опоздали, - без эмоций проговорил Плаксин.

Среди опилок и конских яблок граф фон Бюрен беседовал с господином Рьен. То есть, прости господи, с гофмаршалом Левенвольдом.

– Но ты иди, рискни, - Плаксин толкнул Акселя в спину. Аксель направился к этим двоим, ожидая, когда они закончат разговор и у него появится право открыть рот. Они говорили по-французски - не иначе, для того, чтобы не поняли слуги - и до Акселя донесся обрывок длинной французской фразы, произнесенной гофмаршалом горько и нежно:

– Кровь моего разбитого сердца давно ушла в землю, и проросла травой, которую щиплют твои кони...

На что фон Бюрен отвечал ему на своем отрывистом лоррене:

– Какое сердце, Рене? У нас у каждого давно своя война...

– Не называй меня так, - зашипел гофмаршал.

– А как тебя называть? Еin idiot mit dem guten Absichten?
– фон Бюрен не улыбался, но черные глаза его смеялись. Гофмаршал повернулся, как механическая фигурка на табакерке - взметнулись веером золотые одежды - и вылетел пулей прочь, осыпав замершего Акселя метелью золотых блесток.

– Давно ждешь?
– увидел Акселя фон Бюрен. То есть раньше - совсем не видел, во все глаза смотрел на другое.

– Нет, ваше сиятельство, - смиренно отвечал Аксель. По-французски, как и было условлено.

– Ну - и? Да - или нет?

– Да, ваше сиятельство, - Аксель перешел на шепот, - Яд аква тофана. Покойный принял его месяц назад...

– Я знаю, не продолжай, - прервал его фон Бюрен, - Это именно тофана, ты уверен?

Как ни хотелось Акселю рассказать, отчего он в этом так уверен, и какие трупы вскрывал не так давно в крепости молчаливый господин Рьен - но он лишь кивнул. Стоило ли вставать между этими двоими? И были ли тайной дела господина Рьен для самоназначенного канцлера?

– И я знал это, старый дурак, - проговорил сам себе фон Бюрен, подтверждая догадку Акселя, - Спасибо тебе, кат Пушнин, за службу. Деньги возьмешь у Плаксина, - граф ударил себя стеком по голенищу бесценного замшевого сапога, подозвал своего гнедого ахалтекинца и птицей взлетел в седло. Ей-богу, это было очень красиво. Это завораживало - почти как публичная казнь.

Аксель вернулся к Плаксину, смотревшего на него теперь, как на старого друга - или, по крайней мере, как на товарища по несчастью - и Аксель ответил на его вопросительный взгляд словами вдовы Масловой: