– Ну и жмет морозище-то, беда!
– крякнул, потирая руки, Карасев.

– Не говори, Аверьян Герасимович, так ведь и пробирает разные места и дыхало ровно паклей затыкает. А ты в этакой-то холодище мотаешься! соболезнующе качал головой Разумеев, помогая Карасеву стянуть тулуп.

– Служба! Знаешь, как в армии: солдат при любом удобном моменте - на боковую, а начальник без команды свыше сделать этого не моги.
– Говорил он таким тоном, будто в армии он полжизни провел. И, разматывая шарф, озабоченно закончил: - Отчетное скоро, подготовиться надо, посмотреть, где, что и как. Руководитель, он только заботами и силен.

– Что и говорить! Ты, Аверьян Герасимович, проходи вот сюда, к печке, а мы сейчас чего-нито сморокуем, - угодливо приговаривал хозяин, придвигая к шестку русской печки табуретку.
– Манька! Эй, Манька! Куда ты запропастилась? А ну, мигом в лавку!

Карасев проворно поворотился и сделал страшные глаза:

– Не смей! Капли в рот не возьму. Видишь, я при службе и подготовку провожу.

Белобрысая Манька в валенках на босую ногу и с пустой пол-литрой в руке нерешительно затопталась у порога, заслышав такой энергичный протест со стороны гостя. Но отец свирепо и незаметно от гостя мотнул рукой у бедра, и она, сверкая голыми коленями, выскочила за дверь. Хозяин начал хлопотать вокруг стола.

– Самой-то нету, - пояснил он, - на рынок уехала, поторговать маленько.

– Лошадей бригадир не отказывает?
– деловито осведомился Карасев.

– Пока Бог милостив. Суперечит кой-когда, да я уж на тебя, Аверьян Герасимович, уповаю. Зам, мол, председателя велел.

– Правильно. Ты же знаешь, что я для труженика-колхозника душу не пожалею.

– Как не знать. Твоей милостью и тянемся, а то б завязывай глаза и тикай отсюдова.

– Тут, брат, моей милости нету. Я тоже человек маленький. А вот председатель дни и ночи хлопочет о вас, как бы помочь, чем бы помочь. Сам знаешь, какие урожаи наши: колосок от колоска не слыхать голоска. А Птахин отдувайся, голову ломай, как колхоз удержать, чем людей и скот кормить. Быть председателем - не трень-брень! Им наш колхоз держится.

– Известно дело...

– А ведь нашлясь сукины дети, живьем готовы слопать его.

– Нашли-ись... Агрономшу новую знаешь?

– Была как-то, видел, - отозвался Разумеев и, уловив в тоне Карасева неприязнь к агроному, ввернул, чтобы угодить гостю: - Плюгавенькая такая с виду, недоносок вроде.

– Во-во, недоносок!
– обрадованно засмеялся Карасев.
– Метко ты ее. Недоносок! Этот недоносок и мутит воду. Под Птахина яму роет, на его место норовит. Что тогда с колхозом будет, а? Понимаешь?
– Голос Карасева упал до злобного шепота.
– После Пленума брожение сделалось. Люди сами не ведают, что творят. Жили, жили, как следует быть, одной семьей, а теперь на Птахина волками смотрят. Темнота! Беспонятливость! Ну, сбросят Птахнна, а дальше... дальше что?

– Не допустим!
– грохнул кулаком по столу хозяин так, что из тарелки лягушатами прыгнули соленые грибы и зашлепались о клеенку.
– Где это Манька запропастилась?
– Собрав вилки, Разумеев заглянул под занавеску.
– Бежит, удовлетворенно молвил он и со скрежетом почесал поясницу.
– Давай, Аверьян Герасимович, подвигайся. Уж извини, чем богаты... самой-то нету.

Карасев некоторое время боролся с самим собой, а потом встал, одернул толстовку.

– Только одну, и только ради тебя. Должен уважить хорошему человеку. У тебя как с покосишком-то?

– Сшибаю кое-где.

– Я с Птахиным потолкую насчет тебя, там, на острове, можно найти еще кусок. Не сто же гектаров тебе требуется.

– Аверьян Герасимович, да за такое дело! Ведь замучались. Ночами уж, грех сказать, украдкой, клочок по клочку собирали...

– Сделаем! Ты вот что, втолкуй туг насчет Птахина - поддержать человека надо. Сам знаешь, какая перспектива без него.

– Все исполню, не сумлевайтесь. Только народишко-то наш всякие разные мысли обсказывает. Как пропечатали это постановление, так и началось. Теперь, мол, пойдем в гору и тому подобное.

– В гору, - фыркнул Карасев, - в гору! Надо с кем-то в гору идти?
– Он наклонился ближе к хозяину и понизил голос: - Ты на себя надейся, не плошай, понял?

– Как не понять?

– Вот и здешним людям втолкуй.

– Постараюсь все сделать. Ты, Аверьян Герасимович, насчет наших не сумлевайся...

– Поможешь, забыт не будешь! У тебя бригадир-то вроде родня?

– Дальняя. Седьмая вода на киселе...

– Это ничего, пусть хоть девятая. Поближе к нему держись. Ему доверия больше. В такое время надо кучней держаться.

И пока все это говорил Карасев, лицо Разумеева вязалось в тугие узлы, челюсти его затвердели, на висках набрякли жилы, вспыхнули и уже не гасли отсутствующие, недобрые глаза.

– Не береди душу!
– решительно хлопнул он по столу и тут же заторопился, залисил: - Может, переночуешь, Аверьян Герасимович? Я еще за одной пошлю! Эй, Манька! Где ты там? Поди сюда!

Карасев полез за бумажником, намереваясь достать свои деньги, но хозяин выдернул у него бумажник, сердито сунул обратно в карман гостю.