– Его взял Леви?

Тамара медленно кивнула. Значит, дедушка был прав. Совершенство создано для Небес, и, когда ты пытаешь принести совершенство на землю, дорого за него платишь. Идеальное лицо сморщивается от возраста. Идеальная любовь умирает от пренебрежения. Бурбон был идеальным напитком, поэтому ангелы столько забирали, пока он выдерживался. Они с Леви были идеально счастливы. Неудивительно, что сборщик долгов постучал в их дверь.

Это и была цена, которую Тамара должна была заплатить. Она больше никогда не увидит Леви.

Она поднялась с пола.

– Я должна идти, - сказала Тамара, поворачиваясь к маме. Она поцеловала ее в щеку. Ее кожа была гладкой и холодной, и пахла розами.

– Не уходи.
– Мама схватила ее за руки.
– Не оставляй меня одну. Я больна, Тамара. Доктора дают меньше года. Ты могла бы остаться со мной до моего ухода. Я смогу увидеть ребенка. И ты, и я, мы можем наладить отношения. Мы найдем способ.

Тамара почти рассмеялась ей в лицо. Она смеялась над ней. Она смеялась так же, как смеялся Нэш, когда мама рассказала, что отцом был Дэниел Хедли? Теперь ее мать умирала? Она оценила ложь. Она расценила ее как знак того, что мама любила ее достаточно сильно, чтобы попытаться сделать все, чтобы та осталась. Но Тамара не могла остаться, не в этом доме. В этом доме она была Мэддокс, и ее ребенок будет Мэддокс. Она вернется на Остров Невесты, где она была Шелби, и ее ребенок будет Шелби.

– Ни за что.
– Тамара покачала головой.
– Прощай, мама. Ты можешь жить в этом доме.

– Я умру в этом доме.

– Ты будешь не первой.

Тамара приехала к «Красной Нити» на своем голубом «Триумфе». На пути к амбару Тамара остановилась у сарая, где хранились все инструменты. На стене висел топор, и она сняла его. Именно то, что ей нужно.

Там же она нашла коробку старых спичек. Она засунула их в карман, и это все, что ей было нужно. Больше ничего. Ничего больше. Пришло время закончить начатое.

Приехав к амбару, она была ряда видеть почти пустую и заброшенную парковку. В августе они всегда закрывали «Красную Нить». Жара была слишком невыносимой для всех, кроме бурбона.

Дрожащими руками Тамара открыла складскую дверь и переступила порог. Ей в нос ударил аромат бурбона, холодной выпечки хлеба, острый, почти гнилой, но все же сладкий. От него на глазах выступили слезы, и голова прояснилась. Она закрыла за собой дверь, но не заперла ее. Изнутри не было замка.

Тамаре нужен был план атаки. Ей потребуется целая армия для уничтожения всех бочек на складе. Куда бы она не глянула, везде были ряды гигантских пятидесяти трех литровых дубовых бочек на деревянных подпорках. Задача казалась под силу только Геркулесу, как она думала. Топор казался крайне неуместным. Ей стоило взять автомат.

Тамара сделала глубокий вдох. Она сможет. Она должна быть умной. На складе было семь этажей, на каждом стоял самый лучший бурбон «Красной Нити». Сырье подешевле было на складе возле двери, деревянным переходом, соединяющим два строения. Если этот склад загорится, соседний тоже будет охвачен огнем. Огонь любит взбираться и пожирать. Если на первых этажах будет достаточно топлива, то он с легкостью поднимется к верхушке.

Тамара поднялась на четвертый этаж и направилась к бочке с бурбоном, где хранилось все наследие «Красной Нити». Тут были самые выдержанные бутылки, отобранные мужчинами Мэддокс, которые приезжали один-два раза в год на дегустацию в поисках самого лучшего из партии. Они писали свои имена на бочках. Тут был целый ряд от Джорджа Мэддокса. Под ним ряд отобранного бурбона Робертом Мэддокса. Ее прадедушка умер двадцать лет назад. Одну бочку с его подписью можно было продать по цене автомобиля. Тамара выбрала свою первую бочку. На крышке была подпись Джорджа Мэддокса. Ради удовольствия она хрустнула пальцами, подняла топор и вонзила его в дерево. Она выдолбила хороший кусок дерева, но потребовалось еще три или четыре взмаха, пока бочонок не разломался, и бурбон вылился из овальной щели, которую она проделала. На полу образовалась ржаво-красная лужа.

К каждой бочке с именем дедушки прикоснулся топор. К каждой бочке с именем прадедушки прикоснулся топор. Пары от сорокаградусного бурбона жгли глаза и ударяли в голову. Она гадала, сможет ли опьянеть, просто вдыхая его.

– Лиззи Борден топорик схватила… - распевала она, пока рубила бочки.
– И им раз сорок бочку угостила. Потом увидав, что натворила, она в сорок первый раз опустила…

Она захихикала. Она посчитала рифму забавной.

Когда она закончила уничтожать бочки наследия «Красной Нити», девушка перевела дыхание, прислонившись к стене. Махать топором - тяжелая работа. У нее на руках уже образовались мозоли. Едкий запах неразбавленного бурбона наполнял воздух и вызывал рвотные позывы. Или это утренний токсикоз? Уже утро? Она выглянула в окно и поняла, что все еще была ночь без какого-либо намека на восход на горизонте. Может, у нее ночная тошнота. Такая бывает? Она ничего не знала о беременности. Леви точно убьет ее, когда узнает, что она, будучи беременной, рубила бочки бурбона.

Только он не разозлится на нее, потому что не будет знать. Потому что он забрал ее пистолет и уехал. Поскольку его здесь не было, чтобы остановить ее, она не остановилась.

– Перерыв окончен, - сказала она себе. Она вытерла лицо подолом футболки. Пот или слезы? И то, и другое. Она спустилась на третий этаж и начала рубить бочки у лестницы. Бурбон хлынул из дыр и лился по лестнице на второй этаж.

Работа была тяжелой. Она чувствовала, как вредит своему телу, продолжая делать это, вдыхая эти пары и сражаясь с усталостью. Но она продолжала. При всей боли, дискомфорте и тошноте она испытывала невероятное удовольствие. Она представляла, как Джордж Мэддокс стоит в нескольких футах от нее, его запястья и лодыжки в кандалах Веритас, другой мужчина держит его шею в железном ошейнике. Дедушке пришлось бы смотреть на то, что делала Тамара. Ему бы пришлось стоять там и ничего не делать, пока его собственный ребенок, его кровь, вскрывала бочку за бочкой высококлассного Кентуккского бурбона и выливала его на холодную грязную землю. И он ничего не мог поделать.

– Ты сам сделал это с собой, дедушка, - заявила она.
– Ты должен винить только себя. Ты изнасиловал мою мать, пытался изнасиловать меня, и ты обращался с Леви как со слугой, в то время как он был твоим сыном. Ты всех нас поимел… - Она улыбнулась, говоря ему «поимел». Ей запрещалось ругаться в доме. Никакого «поимел». Никакого «дерьма». Даже «черт», если только оно не следовало после слова «Янки».

– Пошел ты, - прокричала она и замахнулась топором.
– К черту твоего отца. К черту твоего дедушку. К черту его отца. К черту тебя, Джейкоб гребаный Мэддокс. Если бы все не трахались столько, вы бы не были такими трахнутыми на голову.