– Так ты со мной не согласен? – В голосе Кнотте зазвучала враждебность.

– Я бы не осмелился, мастер, противопоставлять свой мизерный опыт вашим огромным практическим и теоретическим знаниям, – ответил я быстро. – Я лишь позволяю себе высказать сомнения, чтобы на этой основе научиться от вас правильно рассуждать. В конце концов, ум закаляется в огне дискуссии... – добавил я.

Лицо Кнотте прояснилось.

– Закалка несуществующего невозможна, – буркнул он.

«О да, именно так», мысленно ответил я ему. «Потому что у тебя, мерзкий жирный ублюдок, вместо мозга что-то очень коричневое, очень вязкое и очень вонючее. И Бог мне свидетель, что настанут времена, когда я скажу тебе это прямо в глаза и рассмеюсь, видя, что ты ничего не можешь мне сделать. А если ты поднимешь на меня руку, я тебе её сломаю».

– Если бы безумие подчинялось научному анализу, оно не было бы безумием, ты так не считаешь? – спросил он. – В безумии самым важным является фактор хаоса, приводящий к тому, что мы не знаем, чего ожидать от человека, впавшего в бешенство. И что сумасшедший может сделать такие вещи, которые человек в здравом уме не в состоянии никоим образом предсказать. Безумие не подчиняется нормам и правилам, поскольку по самой своей сути является отрицанием естественного порядка. И потому попытки предсказать поведение безумцев заранее обречены на провал. – Он испытующе посмотрел на меня. – Ты понимаешь, о чём я говорю?

– Конечно, мастер, теперь понимаю, – ответил я покладисто. – Покорно благодарю, что изволили предоставить мне эти объяснения.

– Ну! – Кнотте кивнул головой, словно не ожидал от меня другого ответа.

«Я вижу ясно, как на ладони, что ты дурак», мысленно добавил я. «Дурак, который пытается в ручье многословных формулировок скрыть непонимание того, что здесь на самом деле происходит».

– Кроме того, представь себе, Мордимер, что случилось бы, если бы мы приняли ложный тезис, гласящий, что Нейман действовал с кем-то в сговоре. Ну, прижали бы мы его, чтобы он выдал сообщника или сообщников, а он от боли или от страха начнёт называть всё новые и новые имена. Может, соседей, может, врагов, может, конкурентов. – Он вздохнул. – Сам знаешь, как это бывает...

Что ж, я это знал. Иногда расследование выглядело как брошенный в пруд камень. Радиально расходящиеся круги захватывали всё большую и большую площадь. Алоиз обвинил жену Генриха в привороте, та выдала на пытки своих подруг, те, в свою очередь, своих соседок, эти соседки - своих соседок, и не успеешь оглянуться, как половина города сидит в тюрьме, а вторая половина трясётся от страха, что скоро дойдёт и до них.

– И что бы стало с нами, Морди? – Продолжил Кнотте. – А стало бы так, что нам пришлось бы провести в этом чёртовом городе ещё много недель, прежде чем нам удалось бы выйти из того тупика, в который завела бы нас твоя глупость. Глупость, – повторил он, снова вперяя в меня яростный взгляд. – Понимаешь, парень? Глупость! В конюшне Академии встречаются ослы умнее тебя.

– Мне очень жаль, что я огорчил вас, мастер Кнотте, – сказал я смиренно, хотя во мне всё кипело.

– Ты меня не огорчаешь, – буркнул мастер Альберт, надувая губы. – Меня раздражает твоё скудоумие, лень и дерзкое непослушание. Но ты не огорчаешь меня по одной простой причине, парень. Ты знаешь, что это за причина?

Я отрицательно покачал головой.

– Потому, что меня ни черта не волнует, что с тобой станет, лишь бы только ты не путался у меня под ногами. Понятно?

Я сглотнул слюну и кивнул.

– Так что теперь иди и веди допрос как знаешь. Нейман должен признать свою вину, парень. Понимаешь? – Он ткнул меня в щёку указательным пальцем. – Я спросил, понимаешь ли ты, болван?!

– Так точно, мастер. Нейман убивал девушек в приступе безумия, благодаря которому приобретал сверхъестественную силу. Именно такой тезис я докажу во время сегодняшнего допроса. Если позволите...

– Ну! – Он хлопнул меня по затылку, но на этот раз не в наказание, а с грубой лаской, будто я был его любимым, хотя и создающим проблемы, псом. – Возвращаемся.

Итак, мы вернулись. Мастер Кнотте спокойно уселся за столом, а я продолжал допрос, на этот раз, однако, с тяжёлым сердцем, ибо уже не ожидал, что добьюсь истины, а лишь исполню намерения моего начальника. Нейман чрезвычайно решительно возражал против того, что он Мясник. Плакал, выл, клялся всем святым, но, наконец, признал свою вину. Я не хотел его сильно покалечить, но его упрямство заставило меня действовать решительно. И Нейман сломался только тогда, когда палач зажал его ногу в испанском сапоге. Тогда он сознался во всём. Каждый в конце концов признаётся...

– Послушай меня внимательно, Томас. Скоро сюда явится госпожа маркграфиня фон Зауэр, которая придёт, чтобы выслушать твои признания. Ты меня понимаешь?

Художник с усилием кивнул головой, но его глаза оставались закрыты. Его лицо было залито потом, а борода пропитана кровью, текущей из прокушенных губ.

– Госпожа маркграфиня пожелает услышать из твоих собственных уст то, в чём ты нам недавно признался.

Теперь он открыл глаза, и я увидел, что в его взгляде зажглось что-то вроде робкой надежды. Ради всех нас я должен был эту надежду погасить.