Ассунто раскинул руки, давая понять, что выступление подошло к концу. Новые подробности будут отражены в самой статье, но его презентация была окончена.

– Вопросы?

Большинство людей в зале выглядели так, будто все еще пытались с трудом переварить услышанное, однако Онесто ответил незамедлительно.

– А как же светороды? – спросил он у Ассунто.

– А что с ними не так?

– Можно ли описать их в рамках той же самой концепции? Если фотоны в действительности являются всего лишь ступеньками в энергетической лестнице световой волны, нельзя ли аналогичным образом интерпретировать и светороды?

– Когда светородная волны в твердом теле переходит в состояние с более высокой энергией, это не приводит к появлению нового светорода, – сказал Ассунто. – Это просто означает, что соответствующий светород приобрел дополнительную энергию.

– Это я понимаю, – сказал в ответ Онесто. – Но я не имею в виду энергетические уровни твердого тела. Вы рассмотрели световую волну в вакууме и показали, что энергетические уровни каждой моды соответствуют тем величинам, которые Карла и Патриция назвали бы количеством фотонов, содержащихся в световой волне. Так почему же вы не можете поступить подобным образом со светородной волной в вакууме и найти для каждой из ее мод энергетические уровни, соответствующие количеству светородов?

– Потому что это совершенно разные волны! – воскликнул Ассунто. – Световая волна мало чем отличается от колебаний струны: чем выше ее максимумы, тем большей энергией она обладает. Учитывая это соотношение между энергией и размером волны, мы можем с успехом воспользоваться принципом Патриции, в соответствии с которым энергия должна принимать дискретные значения.

– Но ведь мы уже применили принцип Патриции к энергии одной частицы именно для того, чтобы получить светородные волны. Энергия светородной волны ни имеет никакого отношения к ее размеру; общий размер волны не играет никакой роли, важна лишь ее форма и частота. Как бы вы снова применили принцип Патриции к такой волне? Это дало бы абсурдные результаты.

– Ясно. – Онесто явно не был удовлетворен таким ответом, но пока что его личному восприятию природной симметрии придется уступить этим досадным формальностям.

Патриция повернулась к Карле.

– Вы должны быть довольны! Ассунто не пытался оспорить наши результаты; он просто нашел более удачную интерпретацию фотона.

– Теория интересная, – неохотно согласилась Карла. По правде говоря, ей по-прежнему казалось, что Ассунто посягнул на ее территорию – проник в ее комнату и поменял местами опорные веревки; и не важно, привел ли он их в более аккуратный вид или нет. – Нам следовало бы и самим обратить внимание на эту закономерность, – добавила она. Формула, выражающая энергию световой волны, – это элементарная оптика, известная уже несколько поколений. Если бы идея энергетических уровней не пришла к ним с Патрицией в их голодном полузабытье, они вполне могли бы заметить эту аналогию и исследовать ее задолго до того, как Ассунто обратил на их результаты хоть какое-то внимание.

– И что теперь? – горячо поинтересовалась Патриция. – Возможно, мы могли бы вместе написать новую статью, заново проанализировав эксперимент с рассеянием с точки зрения идей Ассунто?

– Может быть, после того, как я вернусь, – ответила Карла.

– Ой, ну конечно. – От возбуждения Патриция совсем забыла про Москит. – Через шесть дней вы будете –

– Лететь в пустоте, – сказала Карла. Она смотрела, как остальные физики покидают зал, почтительно собирая экземпляры статьи Ассунто. – Так что потом я расскажу тебе, действительно ли пустое пространство заполнено таинственной и неискоренимой энергией.

Пробуждение Карло было настолько неожиданным, что в течение какого-то мгновения он был уверен, будто ему грозит какая-то неминуемая опасность. Эта мысль быстро сошла на нет, но ощущение серьезности осталось. Сверху он ощущал натяжение брезента, прижимавшего песчинки к его коже, снизу – прохладу постели с пропитанным смолой песком, кое-где слипшимся в комочки. А между этими знакомыми, поверхностными ощущениями обитало третье, захватившее его тело целиком – нечто сосуществующее с его плотью, будоражащее каждую мышцу и каждую кость.

Не открывая глаз, он потянулся было к Карле, но остановился прежде, чем его рука коснулась ее плеча. Какой смысл действовать, если тебя все равно ждет отпор? Он впился пальцами себе в грудь, стараясь сдерживать боль, пока не придумает какой-нибудь план.

Ты сделала достаточно, – мог бы сказать он. – Ты разожгла пламя своими теориями; теперь заботу об этом огне ты можешь доверить другим. Зачем мучиться от голода еще один день? Зачем рисковать жизнью посреди космической пустоты? Пришло время обрести бессмертие – не просто быть любимой и существовать в чьих-то воспоминаниях, а продолжать жизнь в телах своих детей. Снова и снова, поколение за поколение, до скончания времен. Предки узнают о твоих открытиях, а потомки разделят твою славу.

Чего еще ты хочешь? Время пришло.

Карло открыл глаза. Он протянул руку и, ухватившись за ближайшую веревку, вытащил себя из-под брезента. Он пристально смотрел на часы при свете мха, пока не разглядел их циферблат. Было слишком рано зажигать лампу и делать вид, что день уже начался.

Он выбрался из спальни и отпустил веревку, оставшись свободно парить в воздухе. Боль в груди была сильна как никогда, и говоривший в ней голос никак не хотел умолкать. Разве он совершил что-то постыдное? Разве он лишил свою ко свободы, как Тамаро? Замышлял ли он хоть один поступок, направленный против ее воли? Если бы Тамара прислушалась к нему – если бы увидела в его словах смысл – разве смог бы он причинить ей вред?