Шеворская снова удачно маскируется под Скрепку и на всякий случай по словам, явно путаясь в своих мыслях, повторяет угрозу. И я точно так же запросто отвечаю:

— Так в чем проблема? Валяй, рассказывай.

Она психует, срывается с места и летит к двери, по пути два раза спотыкаясь. Видимо, на ногах ее держат только годы подиумной практики. Берется за ручку, дергает дверь…

— Только не забудь рассказать ему, откуда я узнал, с кем он ведет переговоры, — в спину напоминаю я.

Эх, какой удар. Такой чистый пенальти, что воображаемые болельщики растягивают на трибунах мое имя.

— Что? — Шеворская поворачивается.

— Просто чтобы ты понимала риски.

Она сжимает губы трубочкой, щурится и вдруг спрашивает:

— Хочешь построить на месте дурацкого садика конуру для своей женушки?

За последние слова я бы ее по стенке размазал, но есть одно «но»: нельзя спорить с пьяной злой стервой. И нельзя наживать себе таких врагов. Пусть думает, что она меня раскусила — будет крепче спать.

— Ты разгадала мой коварный план, — говорю с убийственно откровенной улыбкой.

И вдруг эта сволочь делает шаг в сторону.

В дверях стоит Маша.

Моя Машка. И вид у нее еще страшнее, чем у Асмодея в похмелье.

Когда через пару секунд до меня доходит, что Шеворская обвела меня вокруг пальца, первая мысль, как вы понимаете, совсем не о том, как же я мог так облажаться. Об этом я обязательно подумаю потом, с холодной головой, как и положено бизнесмену, который должен принимать в расчет даже такие вещи.

Но сейчас я думаю только о том, что у Шеворской соблазнительно большая голова, и будет просто кощунством не запустить в нее чем-нибудь тяжелым. Вот хотя бы этот пресс-папье, которое, между прочим, из целого куска малахита. Понятия не имею, откуда оно тут взялось, всегда считал его слишком неуместно-пафосной вещью для моего простого офиса в стиле «хай-тек». Вот, оказывается, судьба не просто так подсуетилась, вложив мне в руки орудие против этой стервы.

И я даже собираюсь пустить его в дело, но Маша продолжает стоять там, и велик шанс, что у меня дрогнет рука. Поэтому просто выдыхаю — довольно громко, между прочим — выхожу из-за стола и иду к Маше, чтобы как минимум вывести из зоны поражения. Но Мальвина и сама заходит внутрь и зачем-то тянется к вазе, в которой у меня стоят искусственные белые цветы, больше похожие на пришельцев. Вот один такой Маша как раз и берет, и он размером почти с нее. Поверьте, даже носорог не выглядит так воинственно, как эта крохотуля с пластмассовым цветком. Я даже не хочу думать, кому из нас в итоге достанется. Но лучше бы Шеворской, потому что тогда эта гадина свалит — и мне не придется брать грех на душу.

— Влад? — У Маши не лицо, а маска, и она совсем не просто так потихоньку постукивает цветком по колену. Очень медленно и очень… опасно. Вот наши лисы, между прочим, делают точно так же, когда играют друг с другом в «найди меня и схвати за ухо».

Хотите крамольную мысль? Вот в такой трагический момент полного непонимания я думаю о том, что моей многострадальной жопе, видимо, придется пострадать еще немного, потому что добром это все не кончится. И, наверное, зря я лихим козликом выскочил из-за стола, потому что сейчас мне точно не светит ничего хорошего.

Первое правило при общении с рассерженной женщиной: не пытайтесь ее успокоить сюсюканьем. Это все равно, что тушить пожар бензином — рванет так, что мало не покажется. Самое лучшее — просто дать ей высказаться. Но что-то мне подсказывает, что с Машей это сейчас не вариант. Но я же должен что-то сделать.

— Маша, это… — Протягиваю руку, чтобы представить Шеворскую, но та успевает раньше меня.

Пьяная женщина храбрее пьяного сантехника, а пьяная Шеворская — это рота пьяных сантехников, которые нестройным хором орут посреди Барвихи, что все богатеи — говно на палочке. Ну, примерно так, хоть это и не самая удачная моя метафора.

— Наталья Шеворская, — она смотрит на Машины руки, прикидывает, стоит ли скреплять знакомство рукопожатием, и ограничивается очень сальной улыбочкой. — Его бывшая.

Помните, в этой истории уже был момент, когда я матерился от всей души? Вот сейчас все гораздо хуже. Потому что я все-таки рванул. Правда, внутри. И это вам не ванильное «мать-перемать», это прапор, который сел на гвоздь.

— Бывшая, да? — Маша взвешивает на руке радость инопланетянина, и я почти готовлюсь к тому, что Шеворская огребет по своей уже не свежей прическе, но не с моим счастьем. У Маши просто железный самоконтроль. — Ну и зачем ты к бывшему денег пришла просить, брокколи?

Эмм… Что?

Но девочки явно понимают друг друга лучше, чем я их, потому что Шеворская тут же пытается исправить прическу. У нее что-то такое высокое и с локонами. И — вы не поверите — чем больше я на ЭТО смотрю, тем сильнее оно похоже на брокколи.

— Ты бы хоть воспитал ребенка, прежде чем жениться, — пытается ужалить Шеворская, которую с этого дня я буду называть Брокколи и только Брокколи.

Маша прикладывает ладонь ко лбу и переводит взгляд на мою секретаршу Любу, которая стоит за прозрачной стеной и жестами спрашивает, вызывать службу безопасности или лучше сразу полицию. Спрашивает она меня, но Маша же на взводе и ее уже не остановить. Она высовывается за дверь и громко, выразительно, по слогам дает моей секретарше ЦУ[1]: