Сказав это Кнемон положил руку на камень и продолжал:

– Попробуйте кто-нибудь сдвинуть меня.

И напрасно испытывали атлеты один за другим силу – Кнемон стоял неподвижно. Затем он протянул правую руку и, сжав ее в кулак, сказал:

– Попробуйте разжать мизинец.

Все пытались сделать это, но пальцы казались выкованными из бронзы.

– Это ничего не значит! – хвастливо вскричал аргивянин Стенелос. – Я могу остановить на полном скаку четверку, схватив за гриву.

– А я, – сказал Термиос, – однажды на Пилосе остановил за рог взбесившегося быка. Когда последний вырвался, то оставил рог в руке.

– Все это, конечно, подвиги силы, – сказал фессалиец Эвагор, – но сделайте то, что я сделал однажды в Ларисе: я украл сандалии с ног знаменитого скорохода Крезила, во время бега.

– Как! – вскричал спартанец Анактор. – Фессалийский скороход осмеливается хвастаться перед силачом? К чему быстрые ноги, если я опрокину тебя лицом на землю?

– Мои кулаки не менее тяжелы, чем легки мои ноги, – вскричал фессалиец. – Если я дотронусь до тебя, то тебе придется собирать кости с песка.

– Молчи! – вскричал спартанец. – А не то я вырежу тебе глаза, как повар рыбе.

– Вы воюете словами, – вскричал Кнемон, – не таков обычай атлетов. Докажите на деле.

– С удовольствием! – вскричали оба.

– Прекрасно, – сказал толстый фиванец, – но чего вы собственно хотите? Хотите ли вы состязаться в беге или поработать кулаками? Но вы знаете какое самое лучшее испытание для атлета, на котором проверяется физическая сила?

– Какое? – спросили в один голос Анактор и Эвагор.

– Лучшим испытанием атлета, – сказал фессалиец, – во всяком случае, остается испытание силы желудка. Вспомните Геракла, он побеждал львов, но в тоже время он съедал за один присест быка. Прикажите принести – я не говорю быка, потому что с Гераклом никто не может сравниться, но толстого здорового барана, разделите его на две равные части и съешьте за один присест – чей желудок раньше откажется служить, тот будет считаться слабейшим.

– Совершенно верно! – раздалось со всех сторон. – Анактор и Эвагор должны на наших глазах устроить первое состязание атлетов. Мы сейчас принесем барана и изжарим на вертеле.

Анактор и Эвагор согласились. Несколько человек сейчас же удалились, чтобы принести самого большого барана, какой только найдется.

Когда сцена дошла до этого, Аспазия встала, говоря:

– Идем, Перикл, я не в состоянии далее присутствовать на этих олимпийских играх.

Мужчины также поднялись и, улыбаясь, отправились с Аспазией в обратный путь.

– Чувство, которое испытывает Аспазия при виде этих атлетов, – сказал Поликлет, – кажется мне чувством женщины, здоровой телом и душой, вполне естественным чувством. И, действительно, к чему нужны эти силачи? Разве в войне они более способны, чем другие? Разве они побеждают целые толпы врагов, как герои Гомера? Нет, опыт говорит другое. Годятся ли они для того, чтобы улучшать человеческую породу? Тоже нет, против этого говорит опыт. Они ни к чему не годятся, кроме борьбы на Стадионе при громких криках зрителей.

– Действительно, – согласился Перикл, – польза от искусства атлетов не в них самих, но они хороши тем, что напоминают эллинам, насколько развитие тела необходимо наряду с развитием души. Гораздо больше опасности в том, что человек пренебрегает физической стороной в пользу умственной, так как к умственным занятиям его постоянно привлекает внутреннее стремление и необходимость, развитие же тела он часто склонен предоставлять природе, если его не будут заставлять заботиться о нем.

При этих словах Перикла они дошли до священной рощи и стояли как раз перед статуями знаменитых бойцов, вышедших из-под резца Поликлета.

Взглянув на эти статуи, Аспазия сказала:

– Когда я гляжу на эти произведения Поликлета, то мне кажется, что скульптор в этом спорном вопросе стоит на моей стороне. Создавая свои произведения, он не выпячивает физическую силу, а старается изобразить полную соразмерность и гармонию. В то же время, мне кажется, что Поликлет заслуживает большой похвалы за то, что не презирает смертной природы, как почти презирает ее Фидий, а отдает ей честь там, где следует; он так же, как и Фидий, изображает нам божественное и возвышенное, но старается олицетворить в своем произведении человеческую красоту.