– Где же это? – спросил Перикл.

– В сердце супруга избивательницы павлинов, Телезиппы, – смеясь, ответила Аспазия, опуская свою прелестную головку на грудь Перикла. Он наклонился к ней с поцелуем:

– Многие искры эллинского ума спали бы непробудным сном в этой груди, Аспазия, если бы к ней никогда не прикасалась твоя прелестная головка.

Так незаметно шел день для счастливой пары в саду Софокла.

Сумерки уже наступили. Между деревьями почти совсем стемнело. Послышалось пение соловья. Тогда опять появился поэт.

Он снова повел их в прелестный садовый домик, из которого навстречу им вышла, улыбаясь, подруга Софокла Филания. Перикл и Аспазия были приятно поражены. Филания была маленькая, прелестно сложенная женщина. У нее были самые черные глаза и самые черные вьющиеся волосы, какие когда-либо существовали на свете.

Аспазия поблагодарила поэта за приятную неожиданность и поцеловала Филанию в лоб. Затем все весело приступили к угощению, в конце которого Софокл прочел своим гостям обещанный похвальный гимн в честь Эрота.

Очарованная прелестными стихами, Аспазия сейчас же начала подыскивать к ним мелодию, которая, как будто сама, лилась с ее губ. Филания, охваченная таким же восторгом, присоединилась к ней, сопровождая пение очаровательной пляской.

Кто может описать счастье этих людей!

Они были равны олимпийским богам!

Когда, наконец, Перикл и Аспазия поздно вечером проходили через сад, чтобы возвратиться домой, розы, казалось, благоухали сильнее, луна ярче освещала зелень, соловьи не пели на берегу Кефиса в эту ночь громче, чем когда-либо.

С тех пор как было окончено построенное Периклом роскошное здание для состязаний, афиняне не уставали каждый день толпами приходить полюбоваться на него. Но вскоре вслед за этим последовало окончание Лицея, в который точно также стали стекаться толпы народа, и хотя его стены и колонны были только что построены, они были все исписаны различными надписями, в которых заключались хвалы тому или другому красивому мальчику, так как сюда собирались многие поклонники прекрасного, желавшие насладиться видом юношеской красоты и состязаниями в силе и ловкости, воодушевлявшие своим присутствием и поддерживающие их одобрительными восклицаниями.

Многие старики также любили смотреть на состязания в ловкости и силе. Это зрелище словно молодило их, напоминая им молодость, и до такой степени воодушевляло, что они иногда отказывались от роли праздных зрителей и сами выходили на арену, чтобы принять участие в состязаниях, или же вызывали своих старых товарищей на песчаный пол гимназии.

– Послушай, Харизий, – слышалось иногда, – как ты думаешь, не побороться ли нам с тобой, как бывало в молодости? Какими Геркулесами были мы тогда! Нынешней молодежи далеко до нас! – И оба друга, вспоминая юность, боролись по всем правилам искусства, окруженные густой толпой зрителей.

Но тут занимались не только физическими упражнениями, но и обучением наукам. Самый большой зал, примыкавший к южной стороне перистиля и начинавшийся за вторым рядом колонн, предназначался для занятий науками, тогда как три остальные, точно так же, как и сад, примыкавший к ним, были предназначены для общественных собраний. Афиняне встречались здесь с поклонниками, друзьями и учениками знаменитых мужей. Здесь можно было разговаривать более спокойно, чем в залах шумной Агоры. То, что позднейшее потомство может прочесть в покрытых пылью свитках, то живыми словами исходило из уст мыслителей.

Немного дней прошло с тех пор, как Лицей открыл свои двери, и в нем уже слышно было смелое веяние крыльев эллинской мысли. В старике с ясным взглядом вы узнаете друга Перикла, благородного Анаксагора. Вместе с ним многие афиняне уже научились искать причину всего в природе и видеть под олимпийскими богами вечные законы. Но многие еще были склонны видеть в нем какого-то чародея.

– Это мудрец из Клацомены? – спрашивает какой-то афинянин, обращаясь к одному ученику и слушателю в группе, окружавшей философа. – Не тот ли это, который однажды на Олимпийских играх появился со шкурой зверя на плечах, в то время как на небе сияло яркое солнце и тем, которые смеялись над ним, говорил, что не пройдет и часа, как разразится гроза, что и случилось ко всеобщему удивлению. Откуда мог почерпнуть человек подобное предвидение, если только он не знаком со сверхъестественными вещами и с колдовством?

– Спроси об этом его самого, – отвечал ученик.

Афинянин последовал данному совету и повторил свой вопрос самому Анаксагору.

– Тот ли ты человек, который на Олимпийских играх предсказал грозу при ясном небе?

– Да, это я, – улыбаясь отвечал Анаксагор, – и ты сам мог бы это сделать, не обращаясь к колдовству, если бы один аркадский пастух научил тебя, по вершине Эриманта…

– Что ты хочешь сказать, вспомнив о вершине Эриманта? – перебил афинянин.