Перикл стоял на пороге дома Теодоты; он мог войти, никто не видел его. В садовых кустах слышалось пение соловьев. Вдруг Перикл остановился, он подумал и нашел, что в эту минуту не имеет ни малейшего желания разговаривать с Теодотой. Он был сам удивлен этим и сказал рабу, что должен отложить до другого раза свое посещение. Последний в изумлении поглядел ему в лицо. Перикл же удалился медленными шагами и продолжал свой путь один.

Луна взошла на небе; яркий свет ее отражался в морских волнах и освещал вершины гор Аттики. Воздух был теплый и мягкий.

Вдруг, издали, до слуха Перикла донеслись звуки хора:

Возвращаясь из театра, юноши пели отрывки из хора.

Беспокойство нового рода присоединилось к внутреннему волнению Перикла и к его мыслям об Аспазии. Он не забыл Софокла и Гиппоникоса и полученных ими лавров. Ему казалось, что он должен перепоясаться мечем, собрать войско или флот и стремиться к блестящим победам. Продолжительный мир начал казаться ему бесцветным, давящее чувство охватило его, чувство, о котором он прежде не имел понятия.

В это время он дошел до театра Диониса. Мертвое молчание царствовало в громадном театре, который днем был полон такой пестрой, оживленной толпой. Перикл бросил взгляд на театр, затем на ярко освещенную луной вершину Акрополя с будущим храмом. Его собственное я, его судьба, исчезли для него. Морщины на его лбу рассеялись, грудь стала дышать свободнее, он чувствовал себя как бы окруженным дыханием бессмертной жизни!

Среди разнообразных чувств, возбужденных в Перикле любовью к свободной милезианке, в нем много раз пробуждалась мысль: «Я приму приглашение Теодоты! Отчего стал бы я дозволять этой милезианке надевать на меня цепи, которых она сама не хочет знать?» Но эти мысли быстро подавлялись мыслями об Аспазии, о гордой душе этой женщины, о возможности потерять ее.

Аспазия заранее предвидела, какое впечатление произведет ее поступок, но Перикл продолжал бороться с собой, и в этой борьбе не было недостатка в волнениях.

Гиппоникос, употребивший все возможное, чтобы придать как можно больше блеска и роскоши своему празднеству, чтобы заставить о нем говорить, не успокоился до тех пор, пока Перикл и Аспазия не согласились принять участие в праздничном обеде.

Когда наступил назначенный день, в доме Гиппоникоса собрались самые светлые головы Эллады, самые блестящие представители афинской элиты.

Едва появились Перикл и Аспазия, а также остальные приглашенные, как Гиппоникос начал развертывать перед ними всю роскошь своего дома. Он повел и показал им свои покои, сады, бани, домашнюю арену для борьбы – гимназию в миниатюре, рыбные бассейны, благородных коней, собак, редких птиц, боевых петухов, которых он держал для удовольствия, заставляя их бороться между собой. Он показал им надгробный памятник, поставленный над умершей любимой собакой. Он говорил, что его дом настоящая гостиница, полная гостей, каждый день он кормил за столом дюжину паразитов.

– Эти молодцы, – рассказывал он, – до такой степени отъелись, что мне очень жаль, что я не могу сегодня показать их вам. Но сегодня я решил, что у меня будут сидеть за столом только выдающиеся афиняне.

Некоторые из гостей немного зло осведомились о его супруге. Гиппоникос отвечал, что она чувствует себя не совсем хорошо, и он не желает нарушать ее спокойствия в женских покоях. Весь свет знал, что он пользовался этой женщиной только для того, чтобы навешивать на нее драгоценные камни, одевать ее в богатые платья и возить по улицам в экипаже, запряженном сикионийскими конями. Для всего остального он, по обыкновению, держал чужестранную подругу. Говорили, что в это время его расположением пользовалась известная Теодота.

Своего наследника, сынишку Каллиаса, он также не показывал гостям, говоря, что недавно послал его в Дельфы, чтобы обрезать волосы и по древнему обычаю принести их в жертву Аполлону.

У него была дочь Гиппарета, красотой которой также, как и характером, он не мог достаточно нахвалиться, и которую, по-видимому, очень любил.

– Этот ребенок, – говорил он, – вырастет и превратится в прекраснейшую и благороднейшую из всех афинских девушек, так что трудно будет найти для нее достойного жениха. Что касается красоты, то во всех Афинах я не знаю ни одного мальчика, который будет в состоянии поспорить красотой с этой девушкой, разве только твой воспитанник, Перикл, маленький Алкивиад, который, может быть, сделавшись юношей, почти будет так же хорош, как Гиппарета. Что касается лет обоих, то они также подходят друг другу. Но кто знает, какую судьбу готовят боги этим детям, когда они вырастут! Что ты скажешь, Перикл? Впрочем, поговорить об этом у нас еще будет время.

С такими разговорами Гиппоникос провел гостей в большую, прекрасно убранную столовую. Здесь широким кругом стояли скамьи, на которых гости должны были возлежать за обедом. Нечего и говорить, что разложенные всюду ковры были богаты и красивы, точно так же, как и круглые подушки, на которые опускали руки в промежутках между блюдами. Посуда была серебряная и золотая, украшенная драгоценными камнями, привлекавшая взгляд прелестью своих форм больше, чем богатством материала. Стены были разрисованы веселыми картинами, изображавшими группы и сцены из похождений бога любви. Но более всего заслуживал внимания пол. С первого взгляда он казался покрытым остатками богатого угощения, опорожненными вазами для фруктов, кусками костей, черенками посуды, крошками хлеба и тому подобными вещами, но, вглядевшись внимательнее, было видно, что эти предметы искусно изображены на полу разноцветной и тонкой мозаикой. Против входа в комнату стоял украшенный цветами жертвенник, на котором горело благоухающее пламя.