Первым чувством Перикла была безграничная радость, но через мгновение на его губы уже стал проситься вопрос: благодаря каким обстоятельствам сделалось возможным такое неожиданное свидание? Но тут Аспазия поднялась, сбросила с себя розовые путы и сказала серебристым голосом:

– Знай, дорогой Перикл, что и я, так же, как Сократ, имею своего демона, который в решительные минуты шепчет мне не только, чего я не должна, но и то, что я должна делать. Этот демон, как только пришло твое последнее письмо из Самоса, письмо с известием о заключении мира и прибытии Теодоты в Самос, а также и твоем предстоящем путешествии в Милет, заговорил во мне и приказал немедленно сесть на корабль и плыть в Самос, а, если тебя там уже нет, то в Милет. По всей вероятности, демон хотел доставить мне двойное счастье: увидеть Милет снова вместе с тобою и тебя только в Милете. Я приехала в Милет и обратилась к твоему хозяину Артемидору; я слышала о сюрпризах, которые прекрасная Теодота хотела приготовить тебе в роще Афродиты, как по собственному желанию, так и по желанию других, я слышала о приготовлениях, сделанных с помощью щедрого Артемидора, но сочла за лучшее, втайне сговорившись с тем же самым Артемидором, взять на себя ту роль, которую хотела разыграть Теодота на этих подмостках. Поэтому, можно приписать Артемидору то, что боги любви передали тебе здесь в цепях не Теодоту, а меня.

– Для меня, – отвечал Перикл, – ты превратила в действительность сказку о появлении в этой роще богини любви. Для меня ты богиня любви, богиня счастья и, прежде всего, позволь мне это прибавить, богиня неожиданностей…

– Разве счастье возможно без неожиданностей! – вскричала Аспазия.

Нежный разговор еще надолго удержал обоих в очаровательной беседке. Как все влюбленные после долгой разлуки, они имели много что сказать друг другу. Но когда поцелуи стали почти совсем уже заменять слова и начало смеркаться, неожиданно появились прежние Эроты и хотели опутать новыми розовыми цепями также и Перикла.

– Берегись этих малюток, – сказала Аспазия. – Пора расстаться и проститься на сегодня: твой путь длиннее, мой – короче, так как Артемидор дал для моего помещения маленький домик в саду в нескольких шагах отсюда, и вид на который скрыт отсюда только круглыми миртовыми кустами. Я отправлюсь туда; ты же, мой дорогой Перикл, возвратись обратно к Артемидору, к твоему другу Гиппоникосу и прекрасной Теодоте, коринфянке с огненными глазами.

При этих словах Аспазии, боги любви разразились веселым громким смехом, еще более опутывая Перикла своими цепями, и последний также присоединился к их смеху, а затем, наконец, и сама Аспазия.

Боги любви, Перикл и Аспазия составили смеющуюся группу, и влюбленные, опутанные розовыми цепями и сопровождаемые маленькими богами, потерялись в тени миртовых и розовых кустов, тогда как в роще стемнело и слышалось только пение соловьев в розовых кустах; и Перикл нашел с прекрасной Аспазией более сладкое счастье, чем нашел бы с огненной коринфянкой, так как не та минута, в которую страстно любящая чета сходится в первый раз в безграничном блаженстве, есть самая сладкая из любви, гораздо приятнее та, когда, после долгой разлуки, любящие снова встречаются. Первое объятие можно сравнить с горением сырого леса с сильным дымом и громким треском, тогда как свидание после разлуки, походит на яркий огонь сухого дерева.

Наутро, после этой ночи, Перикл и Аспазия вышли рука в руку из домика в саду Артемидора и вошли в рощу, еще покрытую утренней росой. Они сами походили на прекрасные цветы, освеженные блестящими каплями росы. Они поднялись на маленькое возвышение, с которого был открытый вид на город, море и залив.

Взгляд Перикла, перенесясь через город, остановился на мгновение на гордых афинских триремах, стоявших в гавани, затем скользнул дальше в утреннем тумане по направлению к городу, у которого он пожертвовал родине целый год своей жизни, затем снова возвратился к прекрасному Милету. И глядя на его роскошь и великолепие, Перикл стал восхищаться его красотой и любезностью и дружелюбием его обитателей.

– Да, Милет стал еще красивее и его обитатели умеют жить, – отвечала Аспазия, – но патриоты помнят то время, когда Милет был царем этого мира, когда он был не только богат и роскошен, но могущественен и независим, когда он основывал свои колонии даже на далеких берегах Понта. Это время прошло, Милет уже не независим и должен преклоняться перед могуществом расцветших Афин…

– Ты говоришь эти слова почти с горечью, – заметил Перикл, – но подумай только, если бы Милет не был афинским, он был бы персидским. Не бедные эллины разбили ваше могущество, а персы, покорившие эти берега и, если бы афиняне не бились при Саламине и Марафоне, персидские сатрапы управляли бы Милетом так же, как и Сардесом. Не сердись на афинский флот, который протянул вам руку помощи.

– В таком случае, я должна, – сказала Аспазия, – вместо того, чтобы сердиться на афинянина, с благодарностью целовать его лоб.

Говоря это, она поцеловала Перикла, который отвечал:

– Твои золотокрылые боги любви вчера отомстили за Милет предводителю могущественного афинского флота.

– Не раскаивайся, – сказала Аспазия, – что ты посвятил милезианскому берегу неделю твоей, богатой событиями жизни. Чти город, который славится не только прекраснейшими розами, но и прекраснейшими сказками на свете. Разве можно придумать более прелестное предание, как наше милезийское сказание об Эроте и Психее?

– Ты права, – отвечал Перикл, – но, – продолжал он лукаво улыбаясь, – под этим же небом, сколько мне известно, сложилось сказание об эфесской вдове…

– …смысл которого, – перебила Аспазия, – обыкновенно кажется таков, что женщина изменчива и непостоянна. Но плохая сказка та, которая имеет только один смысл, заключает в себе одну только истину. Позволь мне взять на себя защиту эфесской вдовы: она изменила только мертвому супругу. Любовь так связана с жизнью, что любовь и верность за гробом, жизнь, связанная с трупом, неестественна. Бескровная тайна Гадеса не должна питаться кровью живых…