Говорили даже, что Аспазия поправляет Периклу речи, которые он говорил народу; Олимпиец, знаменитый оратор, улыбаясь позволял ей это.

Аспазия обладала прелестью гладкой речи, часто встречающейся у женщин, соединенной с прелестным, серебристым звуком голоса, поэтому производила на мужчин такое впечатление, как будто бы она была великая ораторша, у которой следует учиться.

Но говорили также, что Аспазия хочет заставить Перикла добиваться царской власти, говорили, что она не желает отстать от своей соотечественницы Таргелии, которой удалось сделаться супругой царя.

Разносчицей всех этих сведений по Афинам, была достойная Эльпиника. Ее можно было назвать живой хроникой дома Перикла; то ее воодушевляло известие о поцелуе, который дает Перикл своей супруге уходя и возвращаясь, то она говорила как обращалась Аспазия с детьми Перикла и с юным Алкивиадом: рассказывала, что Аспазия не любит мальчиков Паралоса и Ксантиппа и мало заботится о них, предоставив их педагогу, но зато любит, как мать, Алкивиада и в ее руках сын Кления сделается женственным, а может быть и еще хуже.

Нет ничего удивительного, если Аспазия чувствовала более склонности к богато одаренному воспитаннику Перикла, чем к его родным сыновьям, которые, хотя по наружности были похожи на отца, но по внутренним качествам вполне походили на свою мать, Телезиппу.

Кроме Алкивиада, Паралоса и Ксантиппа в доме Перикла рос еще мальчик, который, хотя не принадлежал к родственникам Перикла, но не принадлежал также и к рабам. Этого мальчика Перикл привез в Афины с самосской войны. О его происхождении знали только то, что он сын фракийского, скифского или какого-нибудь другого северного царя, что он был похищен врагами у родителей еще маленьким ребенком и продан в рабство.

Перикл нашел ребенка на Самосе, его участие было возбуждено судьбой и особенно характером мальчика. Он купил его и привез с собой в Афины, где стал воспитывать его вместе со своими детьми.

Мальчика звали Манес. Черты его лица далеко не отличались тонкостью и благородством эллинских форм; он скорей походил на своих единоплеменников, скифских наемных солдат, но у него были прекрасные каштановые блестящие волосы, светлые глаза и замечательно белый цвет лица. Он был молчалив и задумчив и во многих случаях выказывал особенную впечатлительность.

Алкивиад старался со свойственной ему очаровательной приветливостью расположить к себе нового товарища, но это ему не удалось. Манес любил оставаться один и, хотя не отличался блестящими способностями, но усердно занимался всеми науками, которым его учили вместе с мальчиками Перикла.

Перикл любил его, Аспазия находила забавным, а юный Алкивиад сделал его постоянной целью своих насмешек и шуток.

Домашнее счастье Перикла нисколько не страдало от того, что его дом был открыт теперь для всех друзей и что Аспазия, против обычая афинских женщин, принимала участие в разговорах мужа с его друзьями.

Из старых друзей Перикла Анаксагор отступил в это время на задний план; он был заменен блестящим Протагором, к которому благоволила Аспазия и взгляды которого на жизнь более подходили ко взглядам милезианки.

Замечательно редко появлялся в доме Перикла творец Антигоны; может быть со свойственным ему тонким тактом он не желал возбуждать ревности друга, или же старался подавить слишком сильное чувство, возбужденное в нем прелестями очаровательной женщины. Очень может быть, что причиной его удаления было и то и другое вместе.

Но если веселый Софокл редко появлялся в доме Перикла, то мрачного Эврипида – его соперника, вместе с которым постоянно являлся неизменный Сократ – видели там все чаще.

По делам и Фидий также часто бывал в доме Перикла и Аспазия торжествовала видя, что он не избегает ее общества, и с ним она умела обращаться с особенной, сообразной с его характером, любезностью, и постоянно возвращалась в разговорах с ним к его лемносской богине. По ее мнению Фидий стоял в это время на распутье, и она надеялась иметь влияние на то направление, которое он примет. Она хотела употребить в дело все, чтобы изменить суровость и резкость его артистического взгляда. Она постоянно упрекала его, что он как художник слишком забывает естественную прелесть женщины.

Фидий действительно презирал так называемые модели и носил в себе законченный образ всех форм прекрасного. Поэтому его артистический взгляд был устремлен внутрь себя и чем старше он становился, тем более доверял он этому внутреннему взгляду. Он был слишком горд, чтобы просто превращать в камень или бронзу непосредственную действительность – а этого и хотела от него Аспазия.

После одного такого разговора с Фидием, когда последний удалился, Перикл улыбаясь сказал:

– Ты слишком сердишься на Фидия за то, что он не хочет вступить в школу очаровательной действительности.