– Знаю, – отвечает она, беспомощно вскидывая руки. – Я ужасно жалкая. – Она сгребает меня в охапку и крепко прижимает к себе. Глазурь перебирается мне на волосы.

Мой день рождения – единственный день в году, когда мы обе необыкновенно остро осознаем, что я больна. В этот день начинаешь ощущать течение времени. Еще один год прошел под знаком болезни, и в обозримом будущем нет никакой надежды на исцеление. Очередной год без всех этих нормальных для подростка переживаний: обучения в автошколе, первого поцелуя, выпускного, впервые разбитого сердца, первого ДТП. Очередной год, который моя мама провела исключительно в работе и заботах обо мне. В любой другой день гораздо легче не замечать, как много вещей проходит мимо.

Сегодня мне немного труднее, чем в прошлые дни рождения. Возможно, потому, что теперь мне восемнадцать. Технически я теперь взрослая. Я должна бы уехать из дома, отправиться в колледж. А мама – страшиться синдрома пустого гнезда, то есть родительской депрессии. Но из-за ТКИН я никуда не еду.

Позже, после ужина, мама вручает мне чудесный набор акварельных карандашей, который уже несколько месяцев значился в моем списке желаний. Мы идем в гостиную и, поджав ноги, усаживаемся перед кофейным столиком. Это тоже часть нашего праздничного ритуала. Мама зажигает свечу в центре торта. Я закрываю глаза и загадываю желание. А потом задуваю свечу.

– Что ты загадала? – спрашивает она, как только я открываю глаза.

На самом деле единственное, чего можно пожелать, – это волшебное исцеление, которое позволит мне вырваться на волю, как дикому зверю. Но я никогда не загадываю такое, потому что это несбыточно. Все равно что пожелать, чтобы русалки, драконы и единороги существовали в реальности. Обычно я загадываю какое-нибудь более исполнимое желание, которое не опечалит нас обеих.

– Чтоб был мир во всем мире, – отвечаю я.

Съев три куска торта, мы начинаем играть в фонетический скрабл. Мне не одержать победу. Я даже не близка к ней.

Мама находит удачное место на поле и ловко использует все свои семь букв, выкладывая ПОКАЛИПСИС.

– Что? – недоумеваю я.

– Апокалипсис, – говорит она, и в ее глазах пляшут лукавые искорки.

– Нет, мам. Не выйдет. Я не могу это признать.

– Сойдет. – Вот и весь ее ответ.

– Мам, тебе нужна еще одна «A». Без нее никак.

– Покалипсис, – произносит она вслух для большего эффекта, показывая на буквы. – Все складывается.

Я качаю головой.

– ПОКАЛИПСИС, – не унимается она, медленно растягивая слово по буквам.

– Боже, а ты упертая, – говорю я, поднимая руки. – Хорошо, хорошо, так и быть.

– Да-а-а-а-а! – Она победно вскидывает кулак и смеется, записывая свои очки; теперь ее невозможно обыграть. – Ты так и не поняла, в чем суть этой игры. Здесь главное – убедительность.

Я отрезаю себе еще один кусок торта.

– Это была не убедительность, – говорю, – а жульничество.

– Какая разница, – парирует мама, и мы обе смеемся.

– Можешь победить меня завтра в «Честной угадайке», – предлагает она.

После того как я окончательно проигрываю, мы садимся на диван и смотрим наше любимое кино, «Молодой Франкенштейн». Оно – тоже часть нашего праздничного ритуала. Я кладу голову маме на колени, она гладит меня по волосам, и мы смеемся над одними и теми же шутками, смеемся так же, как смеялись много лет подряд. В целом не такой уж и плохой способ отметить свой восемнадцатый день рождения.

КОГДА КАРЛА ВХОДИТ В МОЮ КОМНАТУ следующим утром, я читаю, сидя на своем белом диване.

– Feliz cumplea~nos [2] , – нараспев произносит она.

Я опускаю книгу.

– Gracias [3] .

– Как прошел день рождения? – Она начинает распаковывать свою медицинскую сумку.

– Мы отлично провели время.

– Ванильный бисквит с ванильной глазурью? – уточняет она.

– Конечно.

– «Молодой Франкенштейн»?

– Да.

– И ты проиграла в той игре? – спрашивает Карла.

– Мы довольно предсказуемы, да?

– Не обращай на меня внимания, – смеется она. – Я просто завидую вашим с мамой отношениям.

Она берет мой вчерашний листок контроля самочувствия, быстро просматривает мамины отметки и прикрепляет к планшету новый лист.

– Моя Роза даже минутку не удосуживается мне уделить.

Роза – это ее семнадцатилетняя дочь. По словам Карлы, они с дочерью были очень близки, пока не победили гормоны и мальчики. Мне сложно представить, что такое может случиться в нашей семье.