Михаила обескуражило это письмо. Он написал ей, прося больше никогда и никому не показывать писем, пусть даже «выжимок», особенно Старику. Тимофеев в любой работе признаёт только работу. «Неужели тебе, бабе, неясно, что всё это адресовано только тебе и это только твоё. Это то, чем не делятся, что люди хранят в себе».

Ей стало ясно, она поняла его.

«Хорошо, Миша, я не буду трогать твоё имя. Хотя для ДЕЛА, – она написала это слово заглавными, – для большого ДЕЛА опубликование дневников было бы кстати. Мы – деловые люди и должны служить ДЕЛУ даже своими интимами. Шеф наш не понимает твоего упрямства, я тоже, да и умные люди не понимают. А твой Старик, он куда умнее тебя, сказал: «Чёрт с вами, публикуйте какую угодно ерунду, только чтобы было не антинаучно. Как хотите!» Вот душка, вот молодец! А ты скупердяй, зазнавшийся чин. В пяти номерах (мы уже разбили дневники на куски), в пяти номерах нашей газеты будет набрано корпусом (жирным или полужирным, как захочешь): «М. И. Канаев – кандидат биологических наук, начальник Тихоокеанской экспедиции Академии наук СССР». Неужели ты не понимаешь, как это важно для тебя? Ответь на этот вопрос. Целую. Лиза».

Он отправил радиограмму:

«Не понимаю тчк Канаев тчк».

Лиза ответила:

«Разреши мне пользоваться письмами как считаю нужным вскл Письма мои вопр Деева».

«Письма твои тчк Я ни при чём вскл». Без подписи.

После обмена радиограммами они не писали друг другу месяца полтора.

Михаил написал первый, не выдержав тоски, что наваливалась на него в короткие часы отдыха. Написал по-прежнему шутливо, непринуждённо и очень нежно. Она опять казалась ему незащищённой и жалкой в своей уверенности, в своём стремлении делать всё по задуманному раз и навсегда плану.

«Мишка, а я всё-таки по-деловому распорядилась моим личным («личным» было подчёркнуто) богатством. Написала два шикарных очерка по твоим письмам. Не кричи! Не кричи! Тебя там нету, и никто тебя там не узнает. Ты хоть и учёный, но мужик, а там интеллектуал, пальчики оближешь. Умница и лапушка! Вот! Результат – очерки на доске лучших материалов, с проблемкой, и с критикой, и с образом – очерки-то. Понял, что такое деловая и умная женщина, дурачок?! На гонорар купила себе модерновый свитер. Конечно, у спекулянтов! Ездят, гады, за границу! Целую, скучаю, твоя жёнушка».

Бессонно лежал в ту ночь Михаил в каюте. Вставал. Курил. Ходил из угла в угол. Думал: «Ну что тут такого?! Баба как баба! Хочется быть на виду. Первой хочется быть. Письма? Да чёрт с ними! Догадалась бы прислать дурацкие эти очерки. Может быть, там действительно ни к моим воротам, ни к твоим плетням. Да всё ерунда! Но в главном неужели она ничего не чувствует… Ведь я ей кричу, зову её! Её – женщину, жену, творительницу рода! А она – выжимки. Как на бобровую струю идут в капкан любые звери, так и на мои выжимки её дурацкий читатель…»

Близилось возвращение. Михаил заранее отправил письмо Лизе, чтобы она прилетела во Владивосток на встречу. Она ответила, что очень хочет прилететь, но всё-таки думает, что лучше увидеться в Москве. Билет до Владивостока дорог, а им предстоит столько совершенно необходимых трат: и одеться надо, и купить ему кабинет для новой квартиры, которую обещают к праздникам.

И всё-таки она прилетела. Михаил не поверил глазам: стоит на пристани, среди встречающих его красивая, чертовски красивая Лизка. Лёгонькая шубка на плечах, волосы, золотые её волосы, разметались по ветру, и она придерживает их узкой в чёрной перчатке ладонью. Лизка, его Лизка! Не по чину растолкав всех у трапа, первым выпрыгнул на причал. Мальчишкой стрельнул к встречающим.

– Что с тобой, дед? – крикнули ему.

Лиза не узнала. Она тоже бежала. Он остановился, распахнул объятия – Лиза мимо, потом резко остановилась, словно наткнулась на его отчаянный взгляд, повернулась:

– Миша, ты?! Это ты!

Широкая борода закрывала всё лицо Михаила, ниспадала на грудь. Бросились друг к другу. Она шептала:

– Миша, Миша… Люди смотрят… Неудобно, – и, высвободившись из его объятий, очень строго: – Сейчас же сбрей! Не выходя из порта, сбрей.

Михаил снова обнял её, целуя, слушая сбивчивый требовательный шёпот.

А потом, когда шли по причалу, она восторженно сообщила:

– Знаешь, удалось схватить командировку. Как здорово, да?!

– Здорово! Молодец, что приехала, – но что-то тихонько-тихонько кольнуло в сердце.

Всё как нельзя лучше развивалось в его жизни. Одобренная Стариком докторская (это в тридцать два года-то), назначение учёным секретарём института, серьёзная и большая статья, опубликованная в «Центральном научном вестнике», наделавшая шуму и доставившая беспокойств и хлопот Лизе (кому-то надо было звонить и объяснять, от кого-то принимать поздравления и знаки внимания, выслушивать по телефону длиннющие советы испытавших всё и вся жён учёных мужей и т. д. и т. п.).

Признание. Оно не бывает общим, хотя в обиходе и даже в серьёзном мы говорим: пришло общее признание. Признание не бывает общим, оно бывает только твоим, когда ты сам веришь в свои силы, в правоту своего дела. Михаил верил.

Всё складывалось в его жизни как нельзя лучше. И всё рухнуло разом. Из-за неумения промолчать вовремя, поддакнуть впору, из-за необузданной его страсти всегда говорить всё, что думает.

Лиза долго и кропотливо готовила встречу – семейный обед. Она положила столько сил и умения на то, чтобы свести воедино людей, не встречавшихся друг с другом, но очень нужных, по её мнению, друг другу. Она совершила невозможное, и в их новой квартире состоялся тот памятный обед. После которого, так считала Лиза, всё неузнаваемо изменится в их жизни. Оно неузнаваемо и изменилось, только совсем не так, как хотелось Лизе.