«Ах, мои дорогие девочки,- горестно сказала Ида- из-за меня вы не уехали, я чувствую себя такой виноватой перед вами, что втянула вас, моих самых родных, в происходящий кошмар!»

«Мама,- отвечала ей Эмма- Вы ни в чём не виноваты. Вряд ли наша попытка уехать увенчалась бы успехом, Киев был почти окружён, кругом бои, все мосты под охраной военных, нас без пропуска всё равно бы не пропустили. Если это наша последняя ночь, знайте, что я вас безмерно люблю и обняв дочь и свекровь, тихо заплакала. « Женщины сидели в своём углу, шептались, вспоминали Марка, снова плакали, так и просидели в обнимку до рассвета. Утром полицаи, подгоняя прикладами, подняли всех на ноги и, затолкав в грузовики, партиями отвозили на вчерашнее место сбора. Молтарновские попали в последний грузовик. Они вновь стояли в огромной толпе с разницей лишь в том, что теперь надежды на спасение ни у кого не осталось. Людей отсчитывали маленькими группами по 30 человек и пропускали внутрь. Эмму, Иду и Майю отобрали в предпоследнюю тридцатку. Здесь начиналась адская мануфактура смерти. Полицаи силой выхватывали у людей вещи и бросали на огромную кучу, заставили сдать драгоценности, затем им приказали раздеться, кто медлил били и избивая дубинками погнали к оврагу. «Шнеллер» и дубинка огрела больную спину Иды, «скорше» прошлась по левому плечу задев щеку, бегущей за ней Майи, обе кричали от боли и рыдали, как все остальные гонимые на заклание, «швидше» и кровь брызнула у Эммы с разбитого носа. Их загнали на дорожку у края оврага и они увидели на противоположной стороне садящегося к пулемёту фашиста. Когда смертоносный огонь приблизился к ним, Ида и Эмма, не сговариваясь, столкнули Майю вниз и секундой позже, прошитые очередью, попадали вслед за ней. Последнее, что увидела Майя – повёрнутое к ней лицо лежащей рядом бабушки, мерцающая искорка жизни в её глазах, словно приказывала внучке: «Не шевелись!», а угаснув, выкатилась крупной слезой девочке на руку. Потеряв сознание, Майя не слышала, как снова строчил пулемёт, как гитлеровцы ходили по трупам, добивая живых, как полицаи присыпали убитых песком.

Придя в себя, лежащая на животе девочка, спасаясь от удушья, осторожно приподняла голову. Вокруг было темно и тихо. Освободившись из-под придавившего её мертвого тела, она сползла с горы трупов и трясясь от холода, босая, в одной окровавленной рубашке, припустилась бегом по дну оврага, подальше от этого страшного места. Урвище было довольно глубоким с почти отвесными песчаными стенами и чем дальше по нему бежала Майя, тем оно становилось всё шире и шире. Споткнувшись о какой-то камень, она растянулась плашмя во весь рост, уткнувшись носом в мирно журчащий ручей. Наверное, в другое время, от подобной комической сценки, девочка заливалась бы своим жизнерадостным смехом, но эта её способность радоваться жизни, куда-то запропастилась, став лишь грустным дополнением в списке непомерно тяжёлых утрат. Отдышавшись, и, напившись воды, она огляделась. Привыкшие к темноте глаза заметили, что на противоположной стороне оврага стена более пологая, то-ли от обвала, то-ли, как следствие частых бомбёжек. Перейдя ручей, Майя стала карабкаться по склону, шаг за шагом одолевая крутой подъём и выбравшись наверх, в изнеможении упала на землю. В нескольких метрах от неё располагались огороды. Девочка подрагивала от холода, словно трепещущий на ветру осиновый лист, время и страх подгоняли её в спину и она двинулась перебежками вперёд, как вдруг, оцепенев от ужаса, заметила в метре от себя стоящего с распростёртыми руками человека с подобием каски на голове. Набежавший ветер расшевелил висевшую на нём гирлянду из пустых консервных жестянок и они, подчиняясь его дирижёрской палочке, ответили оркестровым перезвоном. Это было всего лишь огородное пугало, осторожно, чтобы не шуметь, беглянка сняла с него дырявую дерюгу и надев её на себя, пошла навстречу неизвестности, растворившись в ночной темноте.

Глава 7 Гадалка.

Она шла вдоль дороги, при приближении какого-то транспорта, пряталась в придорожных кустах. На всех выходах из города стояли контрольно пропускные пункты. Увидев, из далека свет костра и услышав долетавшую немецкую речь, свернула в перелесок. Больно босой идти по ночному лесу, но Майя была в таком состоянии душевного напряжения, что боли не чувствовала, не в разбитых в кровь ногах, не в распухшей щеке, не в отёкшем плече, шла всю ночь, шла не зная куда и не зная к кому с единственной, бьющейся, как кувалда мыслью :» Поскорее убежать и спрятаться!» Выйдя из перелеска, увидела совсем рядом контуры сельских строений и подойдя к крайнему дому, присела у забора. В окне загорелся свет от керосиновой лампы и на занавеске появилась тень женского силуэта, затем свет погас, но сразу же со скрипом открылась дверь и на крыльцо вышла дородная женщина с огромным бюстом. Держа пустое ведро в руке, она не спеша прошла к сараю, по-видимому доить корову, через некоторое время, также не спеша вернулась с наполненным ведром в дом. Небо немного посветлело, залаяли собаки, село медленно просыпалось. В преддверии этого нового, Бог весть, что несущего ей дня, Майя, отважившись, открыла калитку и быстро пройдя по двору, постучалась в дверь. На пороге возникла всё та же женщина, смерив девочку пронизывающим взглядом с ног до головы, она впустила незнакомку в дом.

«Ты, кто же такая будешь, с каких мест, да ещё в таком виде?» - спросила хозяйка незваную гостью, задёрнув занавески на окнах. Стоя посреди хаты, облачённая в рубище из мешковины, через дыры которого просматривалась в пятнах засохшей крови рубашка, с опухшей, пунцово синей щекой, вся в грязи, с всклокоченными волосами, девочка конечно же выглядела ужасно и, понимая уместность вопросов хозяйки, поведала ей правду о том, как в Киеве, в Бабьем Яру, расстреляли её дорогих маму и бабушку и ещё множество других людей, а ей вот удалось сбежать. Выслушав рассказ, Параска, так звали хозяйку, как-то натянуто улыбнулась и протянув Майе полотенце послала её к висевшему у двери рукомойнику умыться, а потом, задумавшись многозначительно произнесла: » Надо тебя переодеть, а то от твоих лохмотьев смердит так, что мочи нет стоять рядом.»

Открыв крышку стоящего у окна сундука, она стала перекладывать его содержимое, пытаясь подобрать, что-то подходящее для гостьи. Вынула старую залатанную юбку, подстать ей кофту и отложив их в сторону, продолжала искать, что-то ещё, наконец, обрадовавшись, что нашла, вынула стиранную- перестиранную нижнюю рубаху.

«Вот возьми оденься. Это вещи моей дочери, она, когда за тракториста из соседнего села замуж выходила, с собой их не взяла, наказала мне их выкинуть, а я страсть, как не люблю с добром расставаться, потому и не выбросила, вот они и пригодились.»- приговаривала Параска. Майя от души поблагодарила хозяйку и быстро одевшись, стала подгонять одежду по себе, закатала свисающие рукава кофты, затянула потуже резинку на юбке, а получив вдобавок старые поношенные ботинки, была им крайне рада.

За окном совсем рассвело. Хозяйка налила в кружку молока и отрезав к нему ломоть хлеба, пригласила девушку к столу :

«Пойди, поешь. Мне по хозяйству надо отлучиться. Я дверь снаружи подопру, чтобы никто случайно не зашёл, а когда вернусь, тогда и порешим, где тебя лучше спрятать.»

Есть Майе не хотелось, её тошнило, но молока она попила, отрезанный ломоть хлеба завернула в найденный в кармане юбки носовой платочек и положила назад в карман. Сидела и разглядывала развешанные по углам дома иконы с ликами разных святых, обложенные вышитыми рушниками. На часах с поломанной кукушкой размеренно постукивал маятник, в углу за кадкой стрекотал сверчок и у неё стали слипаться веки.

Дверь резко отворилась и в дом вломились два полицая, наставив на испуганную девушку автоматы, вслед за ними вошёл гитлеровский офицер, а затем лоснящаяся от удовольствия хозяйка дома. Параска, не успев войти, тут же стала рассказывать об утренних событиях:

«Вот полюбуйтесь, господин офицер, на эту жидокомсомолку. Вы всю ночь жидов по округе искали, а эта ко мне своим ходом пришла. Она, хоть и не похожа на своих, но в том, что жидовка сама призналась и что с Бабьего Яру удрала призналась, а в него, как бы попала если б жидовкой не была. Вы только гляньте в чём она ко мне заявилась».- тыча пальцем в угол на брошенные вещи беглянки, продолжала Параска-« Я как увидела, сразу догадалась, кто она такая, играла с ней в заботливую тётю, просто время тянула пока вы с рейда вашего вернётесь»- и, выпалив всё это офицеру, ехидненько засмеялась, тряся своими телесами, он же в ответ похлопал её по плечу, приговаривая :»Гут, матка, гут!»

Майя, смотря на иконы, неожиданно для самой себя, произнесла : «Странно, вы так ненавидите и убиваете евреев, а сами днём и ночью поклоны евреям бьёте, Иисусу и его матери Марие» и лишь краем глаза успела заметить остолбеневшую от её слов Параску, как сильный удар прикладом вытолкнул её на крыльцо.» А ну пошла, сучка, разговорилась тут больно»- заорал полицай.

Её привели к дому бывшего сельского совета, теперь в нём располагалась местная управа. На подворье с загнанным видом сидело около десятка евреев разных возрастов. Пожилая чета, горестно вздыхая, по очереди целовали друг другу руки - прощались, молоденькая девушка всё время плакала. Майя села рядом с ними. Томительно- гнетущее уныние всколыхнуло появление цыган. Их привезли на трёх подводах. Мужчин в широких штанах, в цветных рубашках и жилетах, у одного из них, пожилого, в ухе висела большая серьга и женщин одетых в пёстрые юбки и кофты с цветистыми шалями на плечах, грязных, издерганных и голодных. Они шумно галдели между собой, непонятно кого браня. Одна молодая цыганка, усевшись на землю, при всех подняла кофту и стала кормить грудью годовалого ребёнка. Мальчик постарше всё тормошил её за плечо, плакал и просил кушать. Тут Майя вспомнила о припрятанном куске хлеба и отдала его малышу: