Дым уже заволок полнеба. По полю, заваленному трупами и обломками самолета, передвигались мутные тени.

– Это же просто Босх, – прошептал археолог. – Чистый Иероним Босх. В оригинале.

Солнце почти скрылось в черной дымовой завесе.

«Наверное, вот таким явилось солнечное затмение воинам князя Игоря», – продолжил рефлексировать ополченец-романтик Алексей и, смутившись своим несвоевременным мыслям, с пистолетом в руке двинулся к толпе.

Навстречу ему из дыма выбежали два чертика. Один поменьше, другой побольше. На секунду Копателю показалось, что это видение и он сходит с ума. Он передернул затвор. Чертик побольше гнался за другим, приближающимся к Алексею. Наконец, Копатель разглядел, что это были дети лет восьми – десяти. На обоих были детские маски с трубками для сноркеллинга. На одном бледно-розовая, на другом ярко-желтая. У того, кто догонял, на руках были надеты темные ласты, и он угрожающе ими размахивал, что и сбило Копателя с толку. С визгом, который заглушали маски и трубки, дети пробежали мимо него по направлению к селу.

За ними какая-то старуха в махровом линялом халате и в тапочках на босу ногу, упираясь из последних сил и матерясь, катила детскую коляску, из которой торчали два чемодана. «Как она их туда засунула? – подумал Чепурных. – Как же расторопен и смекалист становится наш народ в счастливые мгновенья присвоения чужого добра!» Старуху с чемоданами командир ополченцев тоже не остановил. Она так и прочертыхалась мимо, как несмазанная телега, не останавливаясь и не поднимая на него глаз.

За «старой телегой» из дыма выплыла, покачиваясь, громадная фигура, которая что-то несла под мышкой, придерживая это обеими руками. По приближении археолог разглядел в фигуре высокого сильно нетрезвого мужика с огромными плечами в синей, выгоревшей спецовке навыпуск, под которой начинались длинные голые волосатые ноги с огромными пятнами ссадин на коленях. Мужик был не только без штанов. Он был еще и босой. Под мышкой он нес две окровавленные тонкие руки с торчащими из них белыми обломками костей.

Археолог не знал, что перед ним – живая легенда местного фольклора, бывший знаменитый углекоп, а ныне рядовой наркоман Артем Карзухин. Карзухин прославился на всю округу не тем, что был шахтером и одновременно алкашом, который трезвым просто не спускался в забой – этим тут никого не удивишь. Легендарен он был потому, что опохмелялся уже в забое электрическим током.

В шахте той, как и почти везде на Донбассе, добывали уголь антрацит. Для мужика двухметрового роста, как Карзухин, вагонетки были словно игрушечные. Сверху, под сводом забоя, шел голый кабель. Перед вагонетками – микротрамвай с дугой. Дуга касается кабеля, второй контакт – рельсы. Одной рукой Карзухин брался за кабель, другой – за металлический борт вагонетки. Ток был большой, но для него не смертельный, однако свидетели утверждали, что у Карзухина при этом из глаз и из ушей сыпались искры, а тело его все сотрясалось и извивалось, как в пляске святого Витта. Карзухину, правда, для этого номера нужен был еще и ассистент, чтобы помочь ему разжать руку после электроопохмелки, что в одиночку не всегда получалось, даже у такого здоровяка. Опохмелившись таким образом, Карзухин дальше работал абсолютно трезвым и порой выдавал на-гора по две-три нормы. В передовиках ходил. На Доске почета из-за пагубной привычки «не висел», но шахтеры между собой называли его «наш передовик алкоголического труда».

Появившись на месте трагедии одним из первых, Карзухин попытался стянуть кольца и перстни с пальцев двух оторванных рук, на которые наткнулся в поле, но у него сразу не получилось. Инструмента с собой не было. Не отрывать же пальцы на виду у всех. Вот и потащил руки домой целиком.

Когда Копатель разглядел, что держит в руках этот голем, он сделал предупредительный выстрел в воздух, а потом направил пистолет на шахтера. Тот остановился и осклабился:

– Ты что, командир? Там еще есть. Иди, собирай.

– Стой! – закричал Чепурных, как ему самому казалось, страшным голосом. – Стрелять буду!

Карзухин остановился, потряс головой и бросил одну из рук к ногам ополченца:

– На, сука, подавись, пидарас е…аный!

Чепурных молча поднял пистолет еще выше, направив его прямо Карзухину в лицо. Тогда окончательно слетевший с катушек великан совершил то, чего никто не мог ожидать и от чего даже у него самого волосы встали дыбом. Он схватил обрубок конечности двумя руками, поднял его к лицу и, мотнув головой, с рычанием, как голодная цепная дворняга, впился в руку кривыми желтыми клыками.

– Е… твою мать! – выдохнул аспирант-археолог Чепурных.

С закрытыми глазами засадив всю обойму в лицо сума­-сшедшему, он сам потерял сознание и повалился наземь, в сухую некошеную траву, как Вещий Олег после встречи с черепом любимого коня.

Глава девятая 

«КАМАНДАРИЯ»

Шереметьево. Июль

Алехин полулежал с закрытыми глазами в огромном кресле салона первого класса. Он выпил уже три или четыре бокала виски, но мозг его оставался предельно трезвым и ясным. Сергей старался хоть на секунду расслабиться, забыть обо всем, уснуть. Но сон не шел, и память не оставляла его.

Когда самолет попал в воздушную яму, салон затрясло. Тележка официанта покатилась вперед и со звоном ударилась в дверь кабины пилотов. Алехин на секунду радостно подумал, что сейчас лайнер разобьется, и все кончится. Но тряска очень скоро прекратилась, из-за занавески выплыла улыбающаяся стюардесса, «как принцесса, похожая на весь гражданский флот», и, наклонившись разрезом блузки прямо к лицу Алехина, обдала его ароматом «Шанели»:

– What would you like for lunch, sir? Beef, chicken or trout?29

Алехин не хотел есть. Он попросил еще виски и подумал: «Ты чего, Сережа, хочешь накликать?.. Тут с тобой летят двести человек. Женщины с детьми… Их мужья ждут. Как ты ждал Лену с девочками… Хочешь убиться, как они? О’кей. Купи себе самолет – тебе это по карману… Взлетай, найди чистое поле и бейся там, сколько душе угодно. Или… перестань об этом думать».

Алехин вновь погрузился в воспоминания. Как ни пытался, он так и не мог вспомнить, какую книгу в последний раз читал девочкам на ночь. Почему-то очень хотелось вспомнить именно это и мучило, что никак не мог. И не спросишь теперь, и не узнаешь. Никогда. Никогда. Никогда!..