После ухода Петра, на третью ночь, в мастерскую нагрянула полиция. Обыск продолжался до утра. После обыска Александра Ивановича и Лазарьку увели в участок.

Шел Александр Иванович прямой, с гордо поднятой головой, был очень высок, как в тот день, когда встал перед сыном и сказал: «Чего делать? Давай!»

А назад возвращался согбенный. На следующий день он ни с кем не говорил и не прикасался к пище.

— Внучек мой!

Старик никогда не называл его так, и у Лазарьки защемило сердце.

— Внучек мой... Мастерскую я закрываю. Тебе надо идти на завод. Иди к Гену. Или в РОПИТ. Куда хочешь. А жить оставайся у нас. Ты мне после детей моих — самый родной...

Старик привлек Лазарьку к себе и запустил пальцы в его волосы.

Все смешалось в голове Лазарьки, он крепко прижался к старику, от которого пахло металлическими опилками, и не мог ничего сказать.

После этого разговора Лазарька не спал ночь. Утром он встал, как обычно, в шесть часов, но не пошел открывать дверь. Самовар поставил возле крыльца. В семь вышел из спаленки Александр Иванович.

— Пойдем развенчивать мастерскую...

Лазарька не понял.

— Возьми зубило, клещи, молоток.

Вышли во двор.

— Подхвати лесенку.

Лазарька вытащил из сарая пыльную стремянку и, нацепив ступенькой на плечо, понес к выходу.

— Ставь здесь! — сказал Александр Иванович, когда они выбрались из подворотни на улицу.

И тут оба заметили пробоину в жестянке с надписью «Спросить здесь».

— Шальной осколок! Вот его как...

Лазарька стал на колени: отверстие было свежее, осколок прошиб дверь насквозь. Лазарька просунул в дыру два пальца.

— Это тоже знак, — сказал Александр Иванович. — Полезай и срывай!

— Что срывать? — спросил, ставя лесенку, Лазарька.

— Вывеску!

До чего было больно это услышать...

Он поднялся. Близко, почти у самого лица, увидал горящую керосинку, мясорубку и револьвер,— он без труда узнал смит-вессон. Новым был только замок с двумя перекрещенными ключами. Этого замка Лазарька прежде не замечал: рисунок давно выцвел на солнце и запылился.

В последний раз он прочел: «Физико-химико-механическая и электроводопроводная рабочая мастерская...» (как теперь все было понятно!), поднял клещи к намертво приставшим за много лет костылям и изо всей силы рванул вниз...

Пять лет спустя утром надрывно закричал гудок на заводе Гена. В паросиловом цехе остановили работу.

— Что случилось? — спрашивали рабочие, выбегая из цехов.

— Задавили!.. Сцепщика Степана...

— Человека в глину превратили!

— К ответу администрацию!

Рабочие повалили в покойницкую. Там выла, заламывая руки, женщина. Крохотная девочка топталась возле ножки оцинкованого стола, похожего на столы в мясных лавках.

Девочку вывели. Она заплакала. Потом иссякли слезы, только надрывная икотка встряхивала плечики. Сторож покойницкой принес узелок с куском недоеденного хлеба и двумя жареными бычками. Девочка потянулась к узелку, отломила кусочек хлеба и ела, а по лицу текли и текли слезы. Очень степенно, с уважением сторож передал женщине очки в самодельной оправе. Она взяла, но очки вывалились из ее рук. Девочка подобрала крышечку, хотела надеть, но помятая крышечка не надевалась.

С каждой минутой в покойницкой становилось больше людей. Рабочие, входя, снимали фуражки, как в церкви. Глянув на завернутого в рогожу человека, они клали копейки в запачканную глиной фуражку, которая лежала у ног покойного.

Народу собиралось больше и больше.

— Говорить сейчас будут! — передавалось из уст в уста.

— От комитета!

И вдруг снова надрывный выкрик гудка проколол тишину.

— А-а!.. А-а!..

Завод стал.

На чушки чугуна взобралось несколько человек. Начался митинг.

Какой-то мальчуган прошивал собой, точно игла, густые ряды людей. Он запускал пальцы под рубаху и вытаскивал красные бумажки.

— На, дяденька! Возьми, дяденька! — и в руку всовывался аккуратно обрезанный листок.

И пока по улице мчался к заводу конный отряд, комитет провел митинг.

Полиция спешилась у ворот. В кабинет к директору поднялся щеголеватый пристав. Разговор отнял несколько секунд.

— Вот список... неблагонадежных... А вот главари... — сказал директор.

Пристав приложил руку к козырьку и, щелкнув шпорами, вышел. В длинном здании деревообделочного цеха под стеклянным потолком плавали паутинки. Многих стекол недоставало: ветер, град, камешки, пущенные ребятами из рогаток, сделали свое дело. Сквозной ветер поднимал слоистые стружки и нес их через цех — от ворот к воротам, будто в вытяжной трубе. Пристав прошел через сборочный. Рабочие возвращались с митинга.

— Вот он... — шепнул холуй приставу и моргнул на худого парня, входившего в цех.

— Вы Лазарь Бляхер? — спросил пристав.

Парень не ответил.

— Вы Лазарь Бляхер, спрашиваю?

— Я.

— Следуйте за мной!

— Зачем?

— Об этом вам будет сообщено в конторе.

Лазарь был долговяз, костляв, очень добродушен и насмешлив. Черные усики едва пробивались на губе.

Сбежались рабочие.

— Арестовывать?

— На глазах у рабочих?

Кольцо сжалось. Пристав взялся за кобуру.