Вот и барак № 9. Он подошел к окну, за которым жила Фрося. Он знал все, что находилось в ее комнате: столик, застланный вышитой скатертью, белое с петухами полотенце на стенке, фотографии, среди которых в центре находилась его...

Ванюшков прижался к стене. Еще совсем недавно он подходил к окну и тихонько, чтоб не услышали другие, стучал четыре раза. Тогда на стук прижималось к стеклу родное лицо. Стекло едва разделяло лица, обоим казалось, что они чувствуют дыхание, тепло губ, шепот... Фрося набрасывала кожушок, он обнимал девушку, и они уходили на крутой берег реки, откуда открывался завод, охваченный пламенем фонарей. Они садились на бревнах и смотрели, тесно прижавшись друг к другу. Огни стройки трепетали, будто их задувало ветром.

«Постучу...» А другой голос говорил: «Нет... не нужен я ей. Не удержал во-время. Просить не буду. И унижаться даже перед ней не стану...»

И к обледенелому, запорошенному снегом стеклу рука не поднялась... Это была последняя попытка к примирению.

Когда это случилось и с чего началось, Надежда Коханец не могла вспомнить. Ее дни были заполнены жизнью цеха, жизнью всего завода, ее отношением к Николаю, к Борису, к профессору Бунчужному. И вдруг тьма обволокла мозг, в глазах померкло, реальный мир отодвинулся за стекло. Звуки этой реальной жизни приходили издалека, как бы со дна глубокого озера, заглушенные, окрашенные в странные тона.

Никому ничего не говоря, она прошла в амбулаторию. Заподозрили тиф...

Очнулась Надя в больнице. Еще помнила, как погрузили в горячую ванну, как принесли холодное белье. Острый электрический свет больно колол глаза, и от него не могла нигде укрыться.

Ложась в постель, хватило сил самой откинуть одеяло — очень хотелось испытать себя; попросила дать карандаш и клочок бумаги, написала Николаю. Потом все сменилось тьмой, и в этой тьме пришлось ей брести куда-то с вытянутыми вперед руками. Звоны, круги, тугой обруч на голове и ощущение одиночества — вот все, что осталось в памяти.

Когда Николай прочел записку, он почувствовал, как отхлынула кровь от сердца.

Он помчался в больницу.

— Больная очень слаба... Она в бреду... Видеть вам ее абсолютно запрещается...

Он попросил разрешения заглянуть хоть через стеклянную дверь.

— Только бы увидеть... Прошу вас... Посмотреть...

Он надел первый подвернувшийся под руки халат — вероятно, с подростка, потому что халат едва прикрывал спину, а рукава доходили до локтя, и пошел вслед за сестрой.

Журба редко болел, больничная обстановка составляла совсем другой мир, в котором он не видел для себя места, поэтому и не понимал его. Шли они слишком долго длинным коридором, среди той особенной тишины, которая на здорового человека действует угнетающе, а больному помогает легче переносить болезнь.

— Здесь... — сказала сестра. — Мы ее перевели в отдельную палату.

Журба прислонился к стеклу.

И вот родинка, крохотная, коричневая родинка, особенно выделившаяся на бледном, как наволочка, лице... И снова знакомое ощущение терпкости вокруг сжавшегося в комок сердца...

Надя спала. И лицо ее, белое, измученное, и пересохшие губы, и синева на закрытых веках говорили, что под голубым одеялом лежала страдающая женщина, самая близкая ему женщина. И ему было еще больней от того, что он ничем не мог облегчить ее страдания.

Неудачным оказался первый визит к Надежде и Гребенникова. Ему также отказали: Коханец чувствовала себя плохо.

— Но что с ней? Неужели тиф? Откуда у нас тиф?

— Завезен.

Гребенников сидел за белым столом главного врача больницы и пытливо смотрел молодому человеку в лицо.

— Что же намерены предпринять? У меня сорок тысяч человек на площадке!

Главный врач, недавно прибывший из столицы, всматривался в начальника строительства, в его умные, добрые глаза за дымчатыми стеклами и сухо перечислял меры, которые он предпринял и предпримет в будущем для того, чтобы локализовать вспышку.

— У нас, к счастью, сыпняк не получил распространения, я думаю, мы погасим пожар в самом зародыше.

— Не получил! Он не может, не должен получить распространения. Повторяю: у меня сорок тысяч людей!

— Я все отлично понимаю.

— Тем более! Что вам от меня надо? Средства, материалы, людей — я вам выделю немедленно. Сыпняк вы обязаны ликвидировать немедленно!

Гребенников уехал раздраженный, обеспокоенный.

— Наши врачи слишком самоуверенные люди, — сказал он Журбе. — Надо мобилизовать нашу общественность. Поручи комсомолу понаблюдать за тем, чтоб у всех наших рабочих было чистое белье, чистые постельные принадлежности, чтобы люди раз в неделю обязательно посещали бани. Установи связь с больницей, я подтяну нашу комендатуру.

Николай слушал, а мысли были там, в палате, у бледного, как наволочка, родного лица.

— Ты не волнуйся, — сказал Гребенников.— Надя — крепкий человек, перенесет болезнь. Если что-нибудь нужно от меня в смысле средств, скажи.

Когда Надежде стало лучше, Журбе разрешили, наконец, посетить больную. Он шел по коридору с сжавшимся в комок сердцем, шел, ступая на носки, чтобы ничем не нарушить тишины, которая действовала здесь наравне с лекарствами и, вероятно, прописывалась докторами при обходе палат. Сквозь открытые двери виднелись выкрашенные белой краской кровати и тумбочки. Больные в бумазейных халатах сидели на постелях или учились ходить, ослабев после продолжительного лежания.