— На пару деньков. Я здесь, собственно, в роли козерога.

— Не понимаю.

— Поймешь! А забрался ты далеченько. И высоченько! Прямо и иносказательно.

Бунчужный улыбнулся с легкой иронией.

— Приехал когда?

— Вчера.

— А ко мне сегодня?

— Я знал, что тебе вчера не до меня было. Смотрю я на тебя, Федор, ты все молодеешь. Честное слово! Даже не верится, что мы однолетки.

— Удачи молодят! — признался Бунчужный. Немного застенчиво он обвел рукой. — Вот... смотри: поливают наш чугун...

— Наш? Почему — наш?

— Да ведь и ты тоже имел к нему отношение, только в успехе сомневался... И в сибирском комбинате сомневался... И в пятилетке...

— Ты сразу в атаку?

— Трудно забыть... Сколько вся ваша братия вреда натворила!.. — Бунчужный зло глянул на Штрикера. — Ну, как с тобой? Выпустили? Понял ты что-нибудь, наконец, Генрих?

Штрикер молчал.

— Скажи, чего ты добивался? Мы с тобой ведь от корня рабочие люди. И твой отец был горновым у капиталистов, и мой... И обоих нас таскали за уши... Теперь же мы можем с успехом надрать уши другим!

— У тебя свои убеждения, у меня — свои. А вот тебя, как старого доменщика, поздравляю! Как доменщика! От чистого сердца.

Они прошлись по цеху.

Печь шла на передельном чугуне.

— Идешь бойко в гору, Федор!

Бунчужный усмехнулся.

— Гора-то наша с тобой, Генрих, не в том...

— Меня не пристегивай. Мертвого с живым не повенчаешь!

Штрикер остановился.

— Кстати, когда подаешь в партию? Или для... поощрения... ждешь орденка?

Бунчужный посмотрел на широко расставленные, очень толстые ноги Генриха и только теперь заметил, как осунулся земляк.

— Ты не болеешь? У тебя, знаешь, вид того...

Штрикер рассмеялся.

— Болен? Чепуха! Еще четверть века проживу.

Они пошли к печи.

— Мне показалось, Федор, что на тебе за эти два года наросла вторая кожа. Этакая пуленепроницаемая кожа бегемота... Только прости за откровенность! — сказал Штрикер, когда они осматривали домну. — Печь задумана и выполнена сносно. Но, собственно, чему ты радуешься? Приоритету? Но думаю, что и за границей не стоят на месте. Жизнь, брат, всюду не та, что была до революции. У нас и за границей.

— У нас лучше!

— Блажен, кто верует!

— Рекомендую тебе по этому поводу поговорить с начальником нашего строительства товарищем Гребенниковым. Он тебе раскажет, как там, недавно оттуда вернулся.

— С меня хватит того, что я знаю.

Бунчужный отошел в сторону.

— Вот смотри: здесь, в тайге, на голом месте — вот что выстроили советские люди... Еще три года назад здесь бродили медведи...

Они спустились к бункерам, Бунчужный показал механизированную загрузку печи. Подъехал вагон-весы. На машинисте была расстегнута кожанка, из-под которой виднелось пестрое новенькое платьице, и сама она, молодая, приветливая, была словно не на работе, а на прогулке.

— Нет больше тяжелого труда каталей. Работают машины. Смотри, какая девушка управляет. Это, по-твоему, — что?

— Ну, а дальше?

— Что дальше?

— Это все видимость. А что в душе этих людей, ты знаешь?

— Знаю! На рассвете пошла моя домна. Честное слово, когда пошел чугун, у меня чуть слезы не потекли из глаз... И не только у меня... Я видел, что творилась с людьми...

— Верю. Но ты не понял, почему? Рано развалили молельни! Нашему человеку не перед кем крест положить на грудь. В нас еще лет сто идолопоклонник сидеть будет.

Бунчужный сжался, точно его окатили холодной водой. Оба замолчали.

«Какая опустошенная, злобная душа!» — подумал Бунчужный.

— Кстати, я не спросил, что ты делаешь после тюрьмы?

— Как что?

— Профессорствуешь или...

— Восстановлен! Не бойся! Документы в полном порядке.

— И лаборатория твоя... там же? — после продолжительной паузы спросил Бунчужный. — Вот это плохо. Из подземелья бы тебе, Генрих, выбраться. На свежий воздух... Вид твой не нравится мне. Полиартритом не мучаешься?

— Оставь. Впрочем, если хочешь, я действительно болен. И болен серьезно. Только не тем, что ты думаешь. На «посадке» условия у нас были в общем удовлетворительные, — сказал он, — каждый из нас, специалистов, имел возможность работать. Творчески работать. Я занялся своей давней идеей. Может, за это досрочно и выпустили, и восстановили.

— Над чем работал? Над кауперами?

— Каупера — отживающее дело, — ответил Штрикер.

— В принципе ты прав. Неэкономные агрегаты.

— Вот именно. Я спроектировал свои нагревательные аппараты для нагрева дутья до очень высоких температур. Экономные, эффективные.