Площадка все более и более оттесняла тайгу, вторгаясь в девственный край. Вдоль и поперек изрезали ее котлованы; поднимались стены цеховых зданий. По узкоколейке рабочие беспрерывно подвозили с кирпичных заводов огнеупор и строительный кирпич, складывая под навесы близ доменного и мартеновского цехов. Грохотали бетономешалки, камнедробилки. В подсобных цехах устанавливались агрегаты. Одновременно велось строительство социалистического города: воздвигались многоэтажные здания, разбивались участки под площади, скверы. Часть таежного леса по обоим берегам реки Тагайки Гребенников решил сохранить: здесь, в центре города, должен был быть огромный парк культуры и отдыха.

Все эти многочисленные работы совершались в том беспрерывно нарастающем темпе, который свидетельствовал, что на строительстве знают цену планированию и умеют руководить.

— Товарищи, — сказал однажды секретарь крайкома Черепанов, — он часто приезжал на площадку и был в курсе всех дел, — не пора ли от котлованов перейти к фундаментам и монтажу?

— К этому мы уже подготовились, — ответил Гребенников.

На производственном совещании подсчитали силы и решили как можно скорее приступить к кладке фундаментов под первую доменную печь-гигант и под первую мартеновскую печь. Выделили людей и материалы. В сознании руководителей комбината это должно было символизировать переход от подготовительных работ вообще к конкретному строительству ведущих цехов, а значит и к новому этапу стройки, — к конечной цели. Мера была тем уместней, что подготовительный период слишком затянулся и у некоторых строителей стало складываться мнение, что все здесь, в глухой тайге, одними котлованами и кончится.

— Подберем в бригаду бетонщиков самых толковых, честных ребят. Предоставим им честь залить первый кубометр бетона в фундамент первой печи, — сказал Гребенников.

Журба вызвал к себе Женю Столярову, — она была комсоргом доменного цеха.

За год, проведенный на площадке, Женя сильно загорела; порыжели даже волосы ее, особенно концы кос, которые она как-то по-особенному закладывала вокруг головы. Девушка окрепла, возмужала и выглядела очень хорошо, хотя оставалась такой же тоненькой и подвижной.

В отношениях между Николаем и Женей существовала скованность. Он ничем не мог это объяснить. В его глазах Женя оставалась чудесной молодой девушкой, почти подростком, и к ней у него были самые добрые, братские чувства. Но, кажется, эти добрые, товарищеские чувства и составляли источник каких-то слишком сложных переживаний Жени. Прямая и непосредственная, она держалась с Николаем стесненно. Он это видел, но ни шагу не сделал, чтобы прояснить отношения и вернуть девушке то хорошее, что у них родилось, когда ехали тогда через тайгу.

— Так вот, Женя, — сказал он, — будем класть фундаменты под первую домну и первый мартен. Кого бы нам в бригаду бетонщиков перевести? Заложим мемориальную доску. Почетное дело!

Женя назвала Яшу Яковкина, Пашку Коровкина, Старцева.

— Надо объявить об этом на площадке! Пусть все знают — и землекопы, и каменщики, и арматурщики, и бетонщики, что приблизился ответственный период, — сказал Журба. — Побеседуй с народом по своей линии, а я — по своей.

Котлованную работу закончили 20 июля, на другой день с утра начали подвозить к домне № 1 бетономешалки, бочки с цементом, щебенку, лес для опалубки, установили циркулярную пилу, подвезли арматуру.

— Ну, как оно, Яша? — спросила Женя Яковкина, переброшенного из бригады землекопов к бетонщикам.

— Да что? По правде сказать, думал, на этих котлованах и кончится... Котлованы да котлованы, а завода как не было, так и нет...

— Маловерный Фома! — ответила Женя.

— Так это было прежде, — оправдывался Яша, пощипывая свои жиденькие усы.

Первого августа часов в двенадцать дня на площадке появился секретарь крайкома Черепанов. Журба велел спешно соорудить трибуну. Созвали народ.

Пришел инженер Абаканов — он вел геодезические работы на строительстве соцгорода. Клетчатая рубаха была у инженера широко распахнута на груди, на самой макушке лихо сидела тюбетейка.

— Ну, что тут? — спросил он Женю.

— Не видите?

— А поласковее нельзя по сему поводу?

Он вдруг наклонился к Жене и, делая отчаянное лицо, прошептал:

— Год томления и любви безнадежной...

Женя расхохоталась.

— «Я не для вас, а вы не для меня!..» — тихонько пропела, наклонившись к инженеру.

— И очень жаль!

— Хватит вам! Как вы не понимаете, что сейчас состоится самое большое на площадке!

Женя посмотрела на Абаканова суровыми глазами.

— Я-то не понимаю? Кто же тогда понимает? Я, может, с радостью сел бы сейчас вон туда, в бадейку с бетоном, и лег в фундамент домны...

— Вместо мемориальной доски?

— Вместе с доской. На память векам...

— Подумаешь, память! — фыркнула Женя. — Нашли бы какие-то кости и подумали, что это питекантроп...

— Эх, Женька, Женька, хорошая ты девчурка!