– Ты бы, Нин, завязала, что ли. Хотя бы на денек-два. А то "белочка" это такой зверь...

– Так если б не "белочка" - давно бы тормознулась... Выключи свет глазам больно.

Я щелкнул выключателем. Полумрак залил комнату. Фонарь через окно освещал стол. За дверью послышался стук одиноких шагов.

– Все порядочные люди уже давно повесились, - сказала Нинка. Она выпила еще и легла на свободную койку. Я лег на свою.

Неожиданно представил себя в петле: вишу, удавленный, и показываю окружающим вывалившийся язык. Окружающие скорбят, расстраиваются, а в моих закатившихся глазах немой упрек: "А где вы раньше были, о чем думали?.. Загубили талант!.."

Я принял сидячее положение и затряс головой. Привидится же такое... А ведь я в некоторой степени интеллектуал. Свободно общаюсь с докторами наук. Порою даже консультирую. Доказал частные случаи теоремы Ферма. "Критику чистого разума" осилил. Гомера в оригинале читаю... Так почему же в мою голову лезет такое убожество? Или человек всегда остается беззащитным ребенком, обманывающим себя и других мнимой значимостью?..

Нинка приподнялась, налила еще.

– Знаешь, - говорит, - Игорь Вавилов - хороший парень. Но зачем он так много пьет?

Моя реакция была незамедлительной:

– А я? А как же я?..

Она выпила и снова налила. Потом продекламировала:

Мое слово верное прозвенит!

Буду я, наверное, знаменит!

Мне поставят памятник на селе!

Буду я и каменный навеселе!..

– Рубцов, кажется, - назвал я автора.

– Да, мой любимый Рубцов, - согласилась Нинка.
– Спой, пожалуйста.

– Ночь уже, - попытался я отказаться.
– Спят все.

– Спой. Тихонько. А то блики какие-то...

Я взял гитару, подстроил вторую струну и запел. Сумерки комнаты наполнились трогательностью:

... Но однажды, прижатый к стене

Безобразьем, идущим по следу,

Словно филин, я вскрикну во сне,

И проснусь, и уйду, и уеду.

И пойду, выбиваясь из сил,

В тихий дом, занесенный метелью,

Дом, которому я изменил

И отдался тоске и похмелью...

Поздно ночью откроется дверь:

"Бес там, что ли, кого-то попутал?"

У порога я встану, как зверь,

Захотевший любви и уюта...

Мне неведомо, кто вложил гармонию в звуки и как рождается нежность из железа и дерева, но я старался не испортить рубцовский стих гитарой и голосом:

... О, печальное свойство крови!

Не скажу ей: "Любимая, тише".

Я скажу ей: "Ты громче реви!

Что-то плохо сегодня я слышу!.."

Тревога сменилась усталостью. Ласково защемило в груди. Казалось, кто-то зажег невидимую лампаду. Не будучи спиритами, мы вызвали дух Рубцова, озаривший происходящее смыслом.

– Его убила женщина, - сказала Нинка, - в сущности, жена. Задушила. Руками, - Нинка показала даже не дрожащие, а трясущиеся руки...

Мы еще не знали тогда, что в 2001 году выйдет "Комсомолка" с сенсационным утверждением, что-де "поэта Рубцова никто не убивал", что-де "симптомы смерти Рубцова никак не похожи на симптомы смерти от механической асфиксии" и что-де "Рубцов умер сам, от сердечного приступа, который спровоцировал хронический алкоголизм с поражениями сердца"... Далеко не все поверят этой ревизионистской статье: заявление - не официальное, новых обстоятельств открыто не будет. Будут просто переинтерпретированы данные судебно-медицинской экспертизы в свете новых "воспоминаний" Дербиной-Грановской. Но даже те, кто поверят, не смогут отрицать прямого и, выражаясь формальным языком, физического участия этой женщины в трагедии на улице Яшина...

– Сама же в милицию сдалась, - продолжала Нинка, - а на суде сказала, что Рубцов якобы над ней издевался, чуть ли не насиловал и спичками не прижигал...

– Хватит!
– прервал я.
– Не хочу слушать...

– Да-да, - согласилась Нинка.
– Погиб поэт, а представлено так, что чуть ли не маньяка обезвредили... Читала я ее стихи, сборник вышел в Вельске, "Крушина": "Лишь где-то в крещенские дни Запели прощальные хоры, И я у своей западни Смела все замки и затворы..."

Нинка всхлипнула и уткнулась лицом в подушку. А я почувствовал, что задыхаюсь. Какое уж тут "В горнице моей светло". Я вышел, точнее выбежал из тяжелого сумрака. Спустился на улицу и сел прямо на землю, прислонившись к дереву.

Я был среди осени и ночи, был их частью, их начинкой. Вокруг было грустно и красиво. Нет, я не разглядывал эту красоту, а как-то сразу всю ее понял. И еще я понял, что какое-то чудовище лишило все это окончательного смысла...

Напротив остановился милицейский УАЗик. Только этого мне и не хватало...

– Эй!
– крикнули из кабины.

Я поднялся.

– А ну иди сюда!

Я подошел к машине. В УАЗике сидели двое - сержант-водитель и майор.

– Садись в машину!
– сказал старшой.