Боллз выглядел ошеломленным.

– Ни хера себе, Дикки, это была самая быстрая тачка в округе!

– Всё правильно, но, видишь ли, у неё полетел движок, прежде чем Туркота зарезали. И я восстановил его, но, как выяснилось, трансмиссия тоже была сломана. Так что теперь мне ещё нужна и новая коробка, а это 1200 баксов. Так что как только я скоплю достаточно денег, я брошу эту дрочильную работу, и буду ездить на самой быстрой машине в округе, вот тогда я получу настоящую работу.

– Какое, блядь, отношение быстрая машина имеет к настоящей работе?
– Не понял его Боллз.

Дикки сел на скамейку и прошептал:

– Сопля Маккалли и Клайд Нэйл нанимают парней в этих краях, только они берут на работу тех чуваков, у кого быстрые тачки, чтобы перевозить самогон, во все эти сухие округа в Кентукки. Они не наймут тебя, если у тебя нету быстрой машины, потому что, видишь ли, у тебя должна быть такая тачка, которая обгонит парней из АТФ и машины преследования штата. Но с моей Эль Каминой? Я съебусь от чего угодно на дороге.

Боллз кивнули, съев еще несколько куриных наггетсов.

– Не сомневаюсь, что так и будет, Дикки.

– Маккали платит пару сотен наличными в день, и это только за один рейс.

Боллз снова подумал...

– А с партнером, помогающим тебе, ты сможешь делать две ходки за день и пилить бабло поровну с ним...

Выражение лица Дикки омрачилось. Он мог чувствовать запах дерьма так же хорошо, как и любой другой человек.
– Ты хочешь, чтобы я взял тебя с собой? Тогда ты должен принести что-нибудь на стол, брат.

Боллз обнял Дикки.

– Как я понял, дружище, тебе нужна коробка передач за 1200 долларов, а мне нужна работа на этот месяц.

– Почему только на месяц?

– Я же тебе объясняю, - сказал Боллз.
– Примерно через месяц я получу чек на кругленькую сумму, но до тех пор я не хочу есть мусор из баков.

Дикки хмыкнул:

– Едрён батон, Боллз, я не хочу видеть, как ты голодаешь, но я смогу заняться самогонкой самое быстрое через шесть, восемь месяцев. Работая на этой работе.
– Дикки указал на раздутые пластиковые пакеты.
– Вот как долго мне придётся копить двенадцать сотен.

Боллз усмехнулся улыбкой барыги из подворотни:

– Просто послушай меня, друг. Я сейчас иду домой к папе, но позже встретимся сегодня в перекрёстке, в полночь, слышишь?

Дикки выглядел смущенным.

– На каком ещё перекрёстке?

– Не на каком, а в каком Дикки встретимся в баре, - подмигнул ему Боллз, - я дам тебе там бабло на новую коробку...
– А затем он встал и пошёл вниз по улице. Он подбрасывал куриные наггетсы в воздух и ловил их ртом.

"Ну разве это не дерьмо какое-то?" - Подумал Дикки. Затем он вздохнул и потащил большие пластиковые мешки в прачечную...

2

"Теперь я знаю, как Рокентин чувствовал тошноту Сартра", - подумал писатель. Автобус загремел и затрясся, когда устрашающе взлетел вверх в горку вдоль изгибов леса. Он сидел в самом конце салона —это была его Карма. На таких местах даже бомжи не хотели бы сидеть. Использованные презервативы были засунуты в щели окон, в то время как на полу лежали несколько использованных шприцов.

У писателя был огромный опыт путешествия на общественном транспорте; ему нужно было следовать зову своей Музы, а это был самый дешевый способ. Кроме того, ему нужно было увидеть жизнь обычных людей изнутри. Он воображал себя провидцем и, следовательно, искателем.

И чего же он добивался?

Истинности человеческого состояния.

Это был реальный мир - и часто красивый - с другой стороны окон в комплекте с табличкой, которая гласила: " Тяните красную ручку, чтобы разбить окно".

Автобус вонял. Это было единственное, к чему он не мог привыкнуть. Это был запах жизни и, в некотором смысле, запах истины - действительно, истины!
– чего писатель жаждал больше всего на свете. У большинства людей были личные девизы, например: другой день - другой доллар, или сегодня первый день моей новой жизни, или каждый день я становлюсь все лучше и лучше. Но девиз писателя был таков: насколько сильна сила истины?

Это был не столько девиз, сколько универсальный запрос. Это было топливом для его существования...или оправдания.

Правда в том, что может существовать только в его суровых, обличенных словах, которые он читал сам себе. Черные чернила на белой бумаге...и миллион субъективностей между ними...

Это все, ради чего он жил как художник, и большинство людей могло бы посчитать это благородной целью.

Тем не менее, автобус смердел. Конечно, они все были вонючие в какой-то степени, но этот был хуже всех. Это был запах, который он много раз пытался обрисовать словами, и лучшее, что он мог придумать, было: грязные носки, смешанные с вонючими подмышками, сочетающие в себе запах грязного влагалища проститутки, впитавшего в себя что-то смутно сладкое.