— Я потерял всякий интерес к гаданию по птицам, — добавил он. — Теперь я не боюсь Матерь конунгов, как раньше.

— Dimidium facti, qui coepit, habet, — сказал Адальберт, оказавшийся вдруг поблизости. Орм обернулся и увидел костлявого священника, тот прятал руки в рукавах, капюшон рясы надвинут на лоб, на лице уже начала пробиваться густая борода. Адальберт улыбался.

— Тот, кто... — начал он.

— Тот, кто начал, уже сделал половину, — перевёл Орм. — Я тоже знаю это, священник.

— Странная у тебя нынче компания, — добавил он тихо Вороньей Кости, который хмуро посмотрел на него в ответ, мрачный, словно комок грязи.

— Это Адальберт, — сказал он. — Священник присоединился ко мне на острове Хай. Чтобы спасти мою душу — “probae etsi in segetem sunt deteriorem datae fruges, tamen ipsae suaptae eniten”. Хорошее семя, даже посаженное в скудную почву, принесёт хорошие плоды по своей природе. Разве не так ты мне сказал, священник?

— Очень хорошо, молодой принц, — пробормотал Адальберт. Орм усмехнулся.

— Ну, по крайней мере, ты выучишься латыни, — сказал он, а затем взглянул на Берлио.

Повисла длинная и неловкая пауза.

— Берлио, — сказала она твёрдо, когда поняла, что Воронья Кость не собирается её представлять. — Я из вендских земель.

— Рабыня, — добавил Воронья Кость, а затем многозначительно посмотрел на неё, — принадлежавшая принцессе.

Орм ничего не сказал, хотя и был уверен, что Берлио считала себя более важной персоной, чем Воронья Кость о ней думал. Он просто кивнул и отвернулся, его сердце ликовало; Воронья Кость вырос, но всё же ему предстояло ещё многому научиться — любви, дружбе и силе клятвы.

И они шли дальше, оставляя за собой людей, как слизняк слизь. Обетное Братство стало кулаком их отряда, побратимы почти не понесли потерь в стычках, с горечью подумал Воронья Кость, ведь почти всё уже было сделано до того, как они появились.

Но, тем не менее, от холода и скудной пищи страдали все, воины шли, пошатываясь, с замёрзшим дерьмом на ногах, некоторые падали и умоляли тащить их, другие же просили прикончить их чтобы не достаться живыми саамам. Остальные просто тихо и незаметно исчезали.

Узы, связывающие всех их, теперь представляли собой змеиный узел из клятвы, страха и надежды. Это удерживало воинов от того, чтобы перегрызть друг другу глотку, но неуверенность и недоверие никуда не пропали. Вид погребённых под снегом мертвецов только усиливал напряжение живых. Последний участок подъема на курящуюся гору буквально выжимал из них страх, словно воду из туго скрученной верёвки.

Гора казалась мрачной и седой, словно голова ведьмы, перед ними вздымались почти отвесные скальные стены. Они, спотыкаясь, преодолели нагромождения припорошенных снегом валунов, напоминающих спины китов, прошли весь нелёгкий путь от редкой линии мокрых, окутанных туманом сосен, где скрывались саамы в звериных масках. Здесь не было слышно птичьего пения, впереди зияла тёмная расщелина, из неё воняло тухлыми яйцами. Лишь один Финн обрадовался этому месту, потому что здесь было тепло.

— Здесь достаточно тепло, так что тает весь нападавший снег, — сказал он восторженно, будто сообщил хорошую новость. Все почувствовали тепло, которое слегка скрашивало зловоние, вырывающееся из дыры в горе. Но ничего более их не радовало, все их мысли были заняты тем, что придётся войти внутрь, как заявил Свенке Колышек.

— Я имею в виду, — рассуждал он, — что если тварь, живущая внутри, дышит так горячо, что весь снег неподалёку превратился в воду, то похоже, мы идём явно не в заячью нору.

— Да уж, сейчас я обгажусь от страха, — прорычал Кэтилмунд, а затем взглянул на Воронью Кость. — Пусть трясутся от страха те, кто нарушил клятву, и остался без покровительства Одина.

Воронья Кость наградил его испепеляющим взглядом. Его плечо пульсировало и горело, а голова была пустой, словно шар с воздухом.

— Я пришёл сюда не для того, чтобы трястись от страха у входа, — зарычал он. — Я пойду один и осмотрюсь, если людям от этого станет легче.

А он не трус, отметил Орм, хотя он всегда знал это, ещё когда Олаф был мальчишкой. Но всё остальное, что Орм узнал от Онунда и Кэтилмунда и остальных, ему совсем не понравилось. Он надеялся, что Воронья Кость проникнется Клятвой и будет держаться за нее, и будет использовать её силу, но стало понятно, что клятва тяготит принца из рода Инглингов. Он уже не побратим Обетного Братства, это стало ясно, но что его ждёт, думал Орм, было совершенно непонятно.

— Не стоит, принц, — посоветовал Орм. — Кажется, эта собака хочет нам о чём-то сообщить, и ты будешь нужен нам здесь, я так думаю. Отправь кого-нибудь другого.

Жёлтая псина с взъерошенной шерстью совершенно точно указывала на снежную дымку позади; воины неуверенно затоптались на месте и начали подумывать о своих щитах и оружии.

Воронья Кость двинулся к входу, там, где скальные стены вздымались ввысь с каждой стороны, — там могли встать в ряд не более трёх человек. И тогда жёлтая сука заскулила и завыла так же громко, как ветер, Берлио протянула руку и успокаивающе похлопала её.