Пока что, добавил Воронья Кость про себя.

Он прикоснулся к серебру, изучая серебряные монеты и грубо выломанные фрагменты некогда прекрасных драгоценных украшений. Серебряный дирхем из Серкланда, несколько целых монет из старого Вечного города, обрубки браслетов, острозубые обрубки монет, мелкие слитки. Там был даже особой формы обломок, скорее всего кусок чаши.

Проклятое серебро, с дрожью подумал Воронья Кость, добытое побратимами Орма из кургана Аттилы. Прежде им владели Вольсунги, которым серебро досталось от Сигурда, что убил дракона Фафнира, чтобы завладеть его сокровищами; история этого серебра была долгой и кровавой.

Это серебро принесло Орму одни несчастья, подумал Олаф. Он очень удивился, когда Орм заявил, что возвращается в Киев, потому что ярл продолжал горевать и рыскал по Балтике в поисках своей жены Торгунны.

Воронья Кость слышал, что она оставила мужа, прежнюю жизнь, родню, отринула Асов, и последовала за христианским священником, став одной из их святых женщин, монахиней.

Это была только часть проклятия серебра Аттилы. Кроме жены он потерял и сына, который родился калекой, поэтому Торгунна вынуждена была оставить его на попечение богов; это событие полностью изменило её жизнь. Кроме того, на Орма тяжким грузом легла смерть его воспитанника Колля, родного сына ярла Бранда, который ранее наградил Орма поместьем Гестеринг.

Всего лишь через год, после того как Орм обрел проклятый серебряный клад кургана Аттилы, Один забрал его жену, новорожденного сына, воспитанника, имение, а также дружбу могущественных людей и добрый кусок его честной славы.

Воронья Кость рассматривал тускло поблескивающую кучу серебра, и задавался вопросом, много ли здесь серебра Вольсунгов, и насколько сильно их проклятие.

Команда королевы Ведьмы

Северный ветер, жесткий и холодный, как сердце шлюхи, гнал облака, словно дым, а солнце скрылось за вершинами Хоя. Серо-зелёные волны с пеной на гребнях мчались бешеными лошадьми и с грохотом разбивались о скальный мыс, прибой будто причмокивал губами, наслаждаясь вкусом, пока следующая волна не заглушала эти звуки.

Человек поежился; даже толстые стены этой усадьбы не казались ему достаточно прочными, и он чувствовал, как поднимаясь по ногам, озноб пробирал его до костей. Тем не менее, внутри было уютнее, чем снаружи, но все же это слишком суровое и северное место даже для него. Внутри помещения клубился дым, потому что двери закрыли из-за непогоды, ветер проникал сквозь дымовое отверстие над очагом и крутил вихри посреди полутемного зала, раздувая угли, от чего пламя вспыхивало ярче. В глазах напуганной штормом черной кошки отсвечивали злые огоньки.

Показался свет, который, казалось, плыл сам по себе, мерцая в неспокойных воздушных вихрях, гость беспокойно переступил с ноги на ногу, и, хотя, он был не робкого десятка, но все же поспешно перекрестился.

Послышалось тихое хихиканье, сухой шелест, словно крыса шуршала в прошлогоднем папоротнике, ночная тьма постепенно расступалась перед пламенем, открывая взору корявые балки из плавника, принесённого прибоем, ладонь на кольце фонаря, и черноту за ним.

Ещё ближе, и он различил в темноте руку, но лишь благодаря серебряному браслету, поскольку одеяние на ней было цвета полуночного неба. Ещё шаг, и показалось лицо, нечёткое в свете лампы; так что гость мог отчетливо разглядеть только её руку, — увядшая кожа покрыта коричневыми пятнами, пальцы скрючены.

Рука и глаза. Её глаза пронзали тьму и костяными иглами впились в него.

— Эрлинг Плосконосый, — прошелестел скрипучий хриплый голос, так что при звуке собственного имени у него на руках волосы встали дыбом. — Что-то ты припозднился.

Щёки Эрлинга словно окаменели, как будто он попал в снежный буран, но он сумел вытащить слова откуда-то из глубины глотки и выплюнул их.

— Я пришел поговорить со своим господином Арнфинном, — произнес он и услышал, как неестественно глухо звучит его голос.

— Вот как, — и что же сын ярла Торфинна хотел тебе сказать?

В её шипении сквозил сарказм, и у Эрлинга не нашлось достойного ответа. Четверо сыновей Торфинна, который сейчас управлял Оркнейскими островами, ходили на поводу у этой старухи — Гуннхильд, Матери конунгов. И отец, и братья были словно трэлли, но Арнфинн особенно, эта ведьма околдовала его, он сидел, опустив глаза в очаг, и лишь махнул рукой Эрлингу, не сказав ни слова, стараясь в то же время не смотреть на свою жену — Рагнхильд, дочь Гуннхильд.

Молчание Эрлинга и было ответом на вопрос, который задала Гуннхильд. Как только её лицо появилось в размытом свете лампы, он даже не смог перекреститься, замерев столбом. Чего бы ни захотела эта могущественная женщина, она получала все; не в первый раз Эрлингу стало жаль ярлов Оркнейских островов — тёща камнем висела на их шеях.

Он испугался не потому что лицо старухи было уродливым и морщинистым, наоборот. Её кожа казалась мягкой и гладкой, лишь мелкие морщинки разбегались из уголков рта, и губы выглядели слегка высохшими. Одна-две морщины на лице, которые скорее подчёркивали ее былую красоту. Гуннхильд еле сдерживала улыбку, глядя на него, ведь улыбка может развеять морок, как брошенный камень разбивает тонкий лёд. Она умело пользовалась лицом как оружием, и этого болвана тоже удалось сбить с толку.