Федя снял пальто и зацепил за один из гвоздей. Гвозди заменяли вешалку. Тося остался в куртке. Прошли в комнату. Тося — первым, Федя — вторым.

Среди разбросанных досочек паркета на газетах у стены спал Федин отец, накрывшись пиджаком. Под голову положил маленький коврик, очевидно, из прихожей. На табуретке стояла начатая бутылка водки, стакан, лежала серая оберточная бумага с остатками колбасы и двумя папиросными окурками.

Когда Тося включил в комнате свет, Федин отец открыл глаза, поднял голову. Непонятно было, видит он ребят или нет.

— У него запой, — сказал Федя.

Тося подошел и взял с табуретки бутылку с водкой. Федин отец пробудился от сна.

— Куда? Не трожь! — В голосе была угроза.

Тося спокойно опустил бутылку в карман куртки. Сказал Феде:

— Выйди.

Федя вышел. Тося прикрыл за ним дверь. Вернулся.

— Уже поздно. Не шумите, — сказал Тося.

— Праведник явился! — Федин отец плохо соображал и путал Тосю с Виктором Даниловичем.

— Да. Явился, — ответил Тося. — И еще явлюсь, если посмеете хоть пальцем тронуть Федю или обидеть жену.

Федин отец сделал попытку ударить Тосю в лицо. Тося поймал его руку и медленно и спокойно поворачивал до тех пор, пока Федин отец не оказался лежащим лицом вниз и со стоном не попросил:

— Отпусти.

Тося отпустил. Выключил в комнате свет и вышел к Феде в прихожую.

Немного постояли молча. В комнате было тихо. Подождали еще. Тихо.

— Если не сумеешь с ним, — сказал Тося, — приходи ко мне.

— Ничего, — сказал Федя. — Ничего, — повторил он едва слышно и отвернулся.

Тося попрощался и вышел во двор. Достал из кармана бутылку, вылил из нее водку и зашвырнул бутылку в снег. Она упала беззвучно, и похоже было, что не разбилась.

Совсем поздно пришла мать. Федя слышал, как она осторожно щелкнула замком. Федя уже принес раскладушки и белье. В дни запоев отца мать и сын спали в кухне: квартира была однокомнатная.

Мать заглянула в комнату к отцу. Федя понял по скрипу двери. Потом она вошла в кухню. Свет не зажгла. Постояла в тишине, как стояли до этого в коридоре Федя с Тосей. Опустилась на колени и начала печально, тихо молиться. Федя различал в темноте ее несмелую руку, когда мать крестилась. Федя не помнит, когда он видел, чтобы мать смеялась или даже просто улыбалась. В ее глазах была вечная тревога.

Федя сдавил зубами угол подушки и так, стиснув зубы, молчал, хотя сейчас молчать ему было удивительно трудно.

Директор Юрий Матвеевич Рогов смотрел на листок в рабочем блокноте. В блокноте — фамилии мастеров и преподавателей, с которыми сегодня по тем или иным вопросам он должен переговорить. С завучем Мариной Осиповной, например, о методе проблемного обучения. У ребят не остается времени на выполнение домашних заданий, и надо стараться обучать их в течение урока, развивать активное мышление. Значит — каждый раз сталкивать с проблемой. Уже год, как Марина Осиповна ввела на своих уроках истории проблемное обучение.

Сталкивать человека с проблемой, думал Юрий Матвеевич, вглядываясь в фамилии в блокноте. Вот у него тоже каждый день проблемы. Марина Осиповна говорит, надо вызывать затруднения, но посильные для нахождения ответов. Юрию Матвеевичу бы такие затруднения, на которые есть готовые ответы.

Юрий Матвеевич прочитал в списке фамилию Скудатина.

Не первый раз он помечает в блокноте, что надо поговорить с Виктором. Но ждет чего-то. Когда человек сам опровергает или доказывает гипотезу, именно тогда происходит самостоятельное приобретение знаний. Дать Виктору время на самостоятельное приобретение знаний собственной жизни? А если будет поздно? Виктор… Такой парень.

— Разрешите, Юрий Матвеевич?

Преподаватель математики Рузанна Алексеевна тоже была сегодня приглашена к директору.

— Опять моя дифференциация? — спросила Рузанна Алексеевна, подталкивая к себе кресло и бросаясь в него.

— Соображения последнего ревизора. Делит, говорит, ребят на умственно сильных, средних и слабых. Оскорбляет достоинство человека.

— И его, значит, оскорбила… — Сейчас ее темперамент обрушится на директора. — Я повторяю, Юрий Матвеевич, что не намерена выколачивать тройки. Вытягивать, натягивать! Не выношу! Не терплю!

— Я знаю, Рузанна Алексеевна.

— Вот. Да! Именно вы знаете. И вы знаете, как я к вам лично отношусь. Но все равно.

— Да. Все равно.

— Вот. Пусть узнают, как я отношусь и к подобным ревизорам.

«Она молодая, — подумал директор, — а я уже немолодой. Она сражается в открытую, не оглядываясь. А я? Подумываю уже о логических задачах и затруднениях, посильных для нахождения ответов. А может, так вот надо — «не выношу… не терплю!». Или это принадлежит только молодости?»

— Вы придете ко мне на урок? — спросила Рузанна Алексеевна.