Одна из причин такой перемены заключалась в растущей миграции италиков в римские и латинские поселения, а также в сам Рим. Проживание там сулило получение латинского права и даже полного римского гражданства. К примеру, пелигны жаловались, что лишились четырех тысяч соплеменников, переселившихся в латинский город Фрегеллы, и использовали это как предлог, чтобы не поставлять Риму солдат.

Время от времени Рим пытался что-то предпринять, чтобы покончить с проблемой массовой миграции; результатом этих усилий стал закон народного трибуна Марка Юния Пенна, принятый за год до восстания во Фрегеллах. Все люди, не являвшиеся гражданами Рима, были по этому закону выселены из города и его колоний; вызванный этим скандал потряс римский нобилитет до самого основания. Выяснилось, что избранный за четыре года до этого консулом Марк Перперна был на самом деле италиком, никогда не имевшим римского гражданства!

Реакция римских властей последовала незамедлительно. Одним из главных противников предоставления прав италикам был отец Друза, цензор Марк Ливий Друз, всячески препятствовавший Гаю Гракху и противодействовавший принятию его законов.

Никто не мог предвидеть, что сын цензора, принявший на себя роль paterfamilias в ранней молодости ввиду смерти отца, не успевшего отбыть своего цензорского срока, отвергнет заветы цензора Друза. Имея безупречное происхождение, будучи членом коллегии понтификов, обладая несметным богатством, связанный кровными и семейными узами с патрицианскими родами Сервилиев Цепионов, Корнелиев Сципионов и Эмилиев Лепидов, Марк Ливий Друз-младший должен был стать одним из столпов ультраконсервативной фракции, преобладавшей в сенате и, следовательно, вершившей судьбы Рима. То, что все произошло как раз наоборот, объяснялось чистой случайностью: в качестве военного трибуна Друз участвовал в битве при Аравсионе, где консуляр-патриций Квинт Сервилий Цепион отказался действовать заодно с «новым человеком» Гаем Маллием Максимом, в результате чего легионы Рима и его италийских союзников понесли поражение от германцев в Заальпийской Галлии.

После возвращения Друза из Заальпийской Галлии в его жизни появились два новых обстоятельства: дружба с марсийским аристократом Квинтом Поппедием Силоном и более реалистичный взгляд на людей одного с ним класса и происхождения, особенно на папашу Цепиона. Те не проявили ни капли уважения к воинам, сложившим головы под Аравсионом, будь то благородные римляне, союзники-италики или римские capite censi – неимущие граждане.

Это не означало, впрочем, что Марк Ливий Друз-младший тотчас сделался убежденным реформатором, ибо он всегда оставался представителем своего класса. Однако он – подобно другим своим предшественникам из рядов римской аристократии – приобрел опыт, который научил его думать. Говорят, что судьба братьев Гракхов решилась тогда, когда старший, Тиберий Семпроний Гракх, выходец из римского нобилитета, совершил в юные годы путешествие по Этрурии и убедился, что общественные земли Рима находятся в безраздельном распоряжении немногочисленных римских богатеев, которые выгоняют на поля полчища закованных в цепи рабов, а на ночь запирают их в гнусные бараки, называемые эргастулы. Тогда-то Тиберий Гракх и задался вопросом: а где же мелкие римские землевладельцы, которым как будто надлежит зарабатывать здесь на жизнь и растить для армии сыновей? Тиберий Гракх всерьез задумался над этим; он был наделен острым чувством справедливости и огромной любовью к Риму.

После битвы при Аравсионе минуло семь лет. За это время Друз успел стать сенатором, послужить квестором в провинции Азия; поступившись собственным комфортом, взять – после постигшего папашу Цепиона позора – к себе в дом шурина с семейством; сделаться жрецом государственной религии; умножить свое состояние; стать свидетелем прискорбных событий, приведших к убийству Сатурнина и его соратников, и выступить на стороне сената против Сатурнина, который пытался провозгласить себя царем Рима. За эти семь лет Друз множество раз принимал у себя в гостях Квинта Поппедия Силона, слушал его речи – и продолжал размышлять. Его сокровенным желанием было решить проклятый италийский вопрос чисто римским, сугубо мирным путем, удовлетворив обе стороны. Именно этому он и отдавал всю энергию, не предавая свои намерения гласности до тех пор, пока не будет найдено идеальное решение.

Марс Силон оставался единственным, кому было ведомо направление мыслей Друза. Будучи весьма проницательным и осторожным человеком, Силон не совершил ошибки и не стал давить на друга, а также высказывать свою точку зрения, которая существенно отличалась от взглядов Друза. Шесть тысяч легионеров, которыми командовал Силон под Аравсионом, погибли все, до последнего обозника, и все они были марсами, а не римлянами. Марсы дали этим людям жизнь, вооружили их, оплачивали их содержание. Человеческие ресурсы, средства, время – а Рим не выказал ни малейшей признательности и не подумал ничего возместить.

Друз грезил о распространении римского гражданства на всю Италию, мечтой же Силона было отделение от Рима полностью независимой, объединенной италийской нации. Когда же такая Италия возникнет – а именно на это Силон и уповал, – сплотившиеся италийские народы пойдут на Рим войной, одержат победу и вберут Рим вместе с римлянами и всеми римскими владениями в лоно нового государства.

Силон был не одинок и прекрасно знал это. За истекшие семь лет он объездил всю Италию и даже Италийскую Галлию, повсюду вынюхивая, есть ли у него единомышленники, и повсюду обнаруживая, что их великое множество. Все они были вождями, но двух различных типов: одни, подобные Марию Эгнацию, Гаю Папию Мутилу, Понтию Телезину, происходили из родовой аристократии, другие – Марк Лампоний, Публий Веттий Скатон, Гай Видацилий, Тит Лафрений – больше походили на римских «новых людей», только набиравших политический вес. В италийских гостиных и кабинетах велись серьезные разговоры, и то обстоятельство, что здесь звучал только латинский язык, вовсе не значило, что Риму прощены его преступления.

Идея объединенной италийской нации, возможно, была не нова, однако никогда прежде она не обсуждалась столькими знатными италиками как нечто осуществимое. В прошлом все надежды возлагались на получение римского гражданства, на то, чтобы сделаться частью Рима, который раскинулся бы на всю Италию. В союзе с италиками первенство прежде, безусловно, принадлежало Риму, так что италики мыслили исключительно римскими категориями. Они мечтали перенять римские установления, мечтали, чтобы их кровь, их богатство, их земли навечно стали неотъемлемой частью Рима.

Некоторые из участников этих бесед проклинали Аравсион, однако нашлись и такие, кто видел причину бед в том, что колонии, обладающие латинскими правами, зазнались и не оказывают италикам должной поддержки. Латинян справедливо осуждали за их растущее самомнение и желание подчеркнуть приниженное положение другой части населения полуострова.

Аравсион стал, конечно же, кульминацией долгих десятилетий бесславной гибели воинов, из-за которой на полуострове все больше ощущалась нехватка мужчин; это приводило к запустению и продаже собственности в счет долгов, к тому, что становилось все меньше детей и людей достаточно молодых, чтобы усердно трудиться. Впрочем, гибель солдат столь же пагубно сказывалась и на римлянах с латинянами, так что их нельзя было огульно обвинять во всех грехах. Самую лютую ненависть вызывали римские землевладельцы – богачи, проживавшие в Риме и имевшие обширные угодья, называемые латифундиями, где использовался исключительно рабский труд. Слишком часто римские граждане бессовестно измывались над италиками: подвергали неугодных телесным наказаниям, забирали себе чужих женщин, конфисковывали чужие земли для расширения своих владений.