Марий налег локтями на стол.

– Что ж, Марк Ливий, остается надеяться, что ты ошибаешься. Ведь одно дело – крушить силой римских легионов варваров и чужестранцев, и совсем другое – биться с италиками, которые не менее воинственны, чем римляне, и обучены ничуть не хуже нас. Италики будут самым нашим грозным врагом – как это уже бывало в далеком прошлом. Вспомни, как часто бивали нас самниты! В конце концов мы одерживали победу; но ведь Самний – только часть Италии! Война против объединившейся Италии может означать нашу погибель…

– Вот и я о том же, – кивнул Друз.

– Итак, в наших интересах всячески содействовать мирному объединению италиков под эгидой Рима, – решительно высказался Рутилий Руф. – Раз они этого хотят, то пускай и получают. Я никогда не был ярым приверженцем предоставления гражданских прав жителям всей Италии, но благоразумия еще не утратил: как римлянин – я еще могу возражать, но как патриот вынужден смириться. Гражданская война нас погубит.

– Ты совершенно уверен в том, что говоришь? – грозно спросил Марий Друза.

– Совершенно, Гай Марий.

– В таком случае полагаю, тебе следует не мешкая искать встречи с Квинтом Силоном и Гаем Мутилом, – сказал Марий. – Попробуй убедить их – и в их лице остальных предводителей италиков, – что, невзирая на lex Licinia Mucia, путь к гражданству для их соотечественников не закрыт навечно. Если они активно готовятся к войне, тебе не уговорить их бросить это дело. Но попробуй внушить им, что столь ужасное средство следует приберечь для самой отчаянной ситуации; пока же лучше переждать. И ждать, ждать… Тем временем мы в сенате создадим фракцию сторонников предоставления гражданских прав италикам. Надо будет найти народного трибуна, который согласится, жертвуя всем, отстаивать закон о превращении всей Италии в римскую территорию.

– Этим народным трибуном буду я, – твердо заявил Друз.

– Превосходно! Тебя-то никто не сможет обвинить в демагогии и в заискивании перед третьим и четвертым классом. Ты уже вышел из возраста, в котором рвутся к этой должности, ты – человек зрелый и ответственный. Ты – сын консервативнейшего цензора, и единственный либеральный грешок, который за тобой водится, – это твоя хорошо всем известная симпатия к италикам, – с довольным видом проговорил Марий.

– Но пока повременим! – одернул его Рутилий Руф. – Сперва мы должны набрать сторонников, обеспечить себе поддержку во всех слоях римского общества. На это уйдут годы! Не знаю, обратил ли ты внимание, но сегодняшняя толпа перед Гостилиевой курией лишний раз подтвердила мое предположение: против италиков настроена не только верхушка. Это – один из вопросов, по странной прихоти судеб объединяющих Рим сверху донизу, включая неимущих, причем, если я не ошибаюсь, латиняне и те на стороне Рима.

– Все дело в чувстве исключительности, – согласился Марий. – Каждому нравится ставить себя выше италиков. Думаю даже, что это чванство больше распространено среди простонародья, чем среди знати. Нам стоит завербовать Луция Декумия!

– Кто это такой? – нахмурился Друз.

– Некто из низов, мой хороший знакомый, – усмехнулся Марий. – Однако среди себе подобных он пользуется авторитетом. Притом беззаветно предан моей свояченице Аврелии. Надо будет привлечь Аврелию, а уж она-то обеспечит его поддержку.

Друз нахмурился еще пуще.

– Сомневаюсь, чтобы тебе повезло с Аврелией, – буркнул он. – Ты заметил наверху, среди преторов, ее старшего брата, Луция Аврелия Котту? Он хлопал вместе с остальными. Как и его дядя – Марк Аврелий Котта.

– Не тревожься, Марк Ливий, она не так узколоба, как ее родственники-мужчины, – сказал Рутилий Руф с блаженной улыбкой. – У этой женщины своя голова на плечах, к тому же через мужа она связана с самой свободомыслящей ветвью Юлиев Цезарей. Не бойся, Аврелия будет с нами. А значит, и Луций Декумий.

Раздался негромкий стук в дверь. Перед мужчинами предстала Юлия, одетая в тончайшую ткань, приобретенную на Косе. Она, подобно Марию, выглядела загоревшей и стройной.

– Марк Ливий, дорогой! – Подойдя к Друзу сзади, она обняла его за шею и поцеловала в щеку. – Не стану усугублять твою скорбь своими слезами, но верь мне: я очень опечалена! Не забывай, что здесь тебе всегда рады.

Ее появление и искренняя симпатия, которую она испытывала к Друзу, принесли ему облегчение; ее соболезнования не бередили рану, а утешали. Он поймал ее руку и припал к ней губами:

– Спасибо, Юлия!

Она опустилась в кресло, с готовностью подставленное Рутилием Руфом, и приняла из рук супруга чашу со слегка разбавленным вином, ничуть не сомневаясь, что ее присутствие среди мужчин будет кстати, хотя она еще с порога смекнула, что они обсуждают нечто важное.

– Lex Licinia Mucia, – догадалась она.

– Совершенно верно, сердечко мое, – кивнул Марий, глядя на супругу с обожанием; сейчас он любил ее даже больше, чем в первые годы, когда только женился. – Мы как будто все обсудили. Но все равно мне нужна твоя помощь – чуть позже мы вернемся к этой теме.