Ужинали в сумерках, сидя на дощатых скамейках за длинным-длинным самодельным столом, врытым в землю. Народ лопал да нахваливал. Парни ходили просить у Борисова добавки.

– Слушайте, а что с Копаем? Что это у вас собака вытворяет? – поинтересовалась Ирка. – Чего это он распрыгался на ровном месте? С ума сошёл? Белены объелся?

– А-а, Копай!.. – посмеиваясь многозначительно, переглянулись парни-старожилы. – Этот пёс умнее нас всех, вместе взятых… С мальчиком играет…

– С каким ещё мальчиком?

– Мангупским…

– Это ещё кто?

– Вам инструктаж проводили?

– Ну-у… – кивнула Ирка. – И?..

– На экскурсию водили, а про мальчика не рассказали?

– Не-а… О, смотри-ка, успокоился. Иди-иди сюда, пёсик славный!.. не хочет… Он только с мальчиком вашим мифическим играть хочет! Что, кстати, за мальчик такой? Вроде чёрного альпиниста? Ой, нас на турбазе прошлым летом старожилы тоже разными байками пугали… Рассказывайте, ну!

– Мотька, хоть теперь-то расскажи.

– Я ем, – сухо отозвался Матвей. – Когда я ем, я глух и нем.

– Ты съел уже.

– И что? Я добавку буду.

– Какой-то он к вечеру немногословный… Борисов, не давай Мотьке больше каши! – попросила Ирка. – Пусть лучше рассказывает!

– А больше и нет добавки, всё слопали… – отозвался Борисов, сосредоточенно выскребая половником кастрюлю.

Отставив тарелку, Нина привалилась головой к Иркиному плечу, прикрыла глаза.

– Ты чего сегодня словно сама не своя?

Нина вяло отмахнулась. Болела голова, есть не хотелось. Не хотелось даже двигаться. Подошёл Копай, обнюхал подол, боднул твёрдым лбом коленки, лизнул руку.

– Смотри-ка, пёс к тебе неравнодушен, – заметила Ирка с ревнивым смешком.

Нина безучастно поглядела на Копая и снова прикрыла веки.

– Ты, поди, перегрелась сегодня. Бродишь по солнцу, в такую-то жару, с непокрытой головой! – озабоченно сказала подруга.

Нина молчала. Ирка на сей раз была, наверное, права, хотя сама-то она тоже никогда благоразумием не отличалась.

– Иди в палатку, ложись, ведь спишь уже… Иди-иди, миску я помою. А баек местных ещё успеешь наслушаться, куча времени впереди…

Нина ушла. Спотыкаясь, будто загипнотизированная, добрела до своей палатки, без сил упала прямо поверх спальника и провалилась в сон.

Копай, словно провожая, потрусил следом. Поворчав, улёгся у входа.

Матвей проводил их долгим взглядом…

Над Мангупом висела луна, трещали в костре ветки, сносило на девчонок дым, наивные практикантки, морщась и кашляя, складывали пальцы фигой, поверив болтуну Борисову, что это поможет.

Звучал негромкий мальчишеский басок, ломкий, иногда срывающийся на петуха…

И снова на Мангупе грохали турецкие пушки, и под ударами их гранитных ядер рушились стены. Феодориты отвечали свистом арбалетных болтов [22] и градом камней. А потом жестокая рубка шла уже на улицах, и янычары, топча красными сапогами кровавую снежную кашу, взмахами кривых клинков теснили защитников Феодоро к последнему рубежу…

Близилось Рождество, падал снег, но в стылом, промозглом воздухе пахло не праздником, а смертью.

И вот уже последний феодоритский ауфент стоял связанным, с непокрытой головой. С неба валом валили мокрые хлопья, липли к волосам, склеивали ресницы. И княжонок, мальчонка лет одиннадцати, с бледным зарёванным лицом, бежал сквозь снегопад в одной рубашке, по-журавлиному вскидывая голенастые ноги. Падал, поднимался, снова бежал. Каменел лицом князь, кричали на своём языке турки, рыдала женщина. И бледное декабрьское солнце, выглянув на мгновение, в отчаянии прятало лицо в изорванные лохмотья тучи.

Первый полноценный рабочий день на Мангупе начался для них с раннего утра в понедельник.

– Девоньки, подъём! – в палатку, где спали Ирка с Ниной, заглянула Марго. – Умываемся, завтракаем – и вперёд, труба зовёт!

В палатке недовольно замычали и заворочались окуклившиеся гусеницы спальников.

– Что, приснился вам Мангупский мальчик? – добродушно хмыкнув, прокуренным контральто осведомилась Маргарита. – Страху вчера на ночь глядя наш Мотька на всех нагнал… Слушаешь – будто своими глазами всё видишь: как княжеский сын от турок со стены спрыгнул да как теперь по Мангупу гуляет да всё ищет кого-то…