– Моя царица, моя бессмертная царица, – простонал он.

К глазам его подкатили слезы. Он позволил ей снять с него пиджак и отбросить его в сторону и расстегнуть его плотно облегающую обременительную рубашку.

Оставшись обнаженными, они упали, не выпуская друг друга из объятий, в постель, пропахшую ароматами дождя и яркого итальянского солнца, под доносившееся в окно проникновенное пение гондольера.

«Она никогда не умрет, как умрут все остальные», – думал Рамзес, целуя ее волосы, грудь, ее гладкие ноги, нежную кожу ее изящных рук.

Она не умрет никогда, как умерли все смертные женщины, с которыми он когда-то сражался в темноте спален.

– Моя Джулия, – с придыханием шептал он.

Когда он вошел в нее, лицо ее вспыхнуло, на нем выступили капельки пота, к щекам прихлынула кровь, мягкие губы расслабленно приоткрылись, а веки чуть прикрыли заблестевшие глаза. Капитуляция при абсолютном доверии к нему, при том, что она теперь была так же могущественна, как и он сам. Кончая, он крепко прижал ее к себе.

«Спасибо тебе, спасибо, бог эликсира! Благодарю тебя за мою благословенную супругу, которая будет жить столько же, сколько и я!»

Настало раннее утро, а ему так и не удалось крепко заснуть. Да, он время от времени дремал, отдыхал, но не спал, хотя его Джулия спала, уютно устроившись и разбросав блестящие волосы по подушке, розовая, точно букет роз, стоявший в вазе напротив. Он вновь выглянул в окно на темные воды канала внизу, а потом перевел взгляд на темное еще небо, усыпанное загадочными угасающими звездами. Когда-то, будучи фараоном, он думал, что после смерти отправится куда-то туда, на одно из этих бессмертных небесных светил. А сейчас он знал всю правду про эти звезды, согласно современным представлениям о бесконечных просторах космоса и об их крошечной Земле, такой незначительной в масштабах Вселенной.

Он снова подумал о Клеопатре, об этом чудовище, которое он пробудил от смерти. Он своими глазами видел яркую вспышку от взрыва бензина, когда ее машина на полном ходу врезалась в движущийся поезд.

«Прости меня, кем бы и где бы ты сейчас ни была! Я не знал, что так получится. Я просто не знал».

Он молча вернулся босиком по полированному полу к будуару, где среди подушек и смятых покрывал оставил Джулию.

– Зато эта жива, – тихо прошептал он. – Она жива, она любит меня, между нами прочная связь, которая придаст мне сил, чтобы я смог простить себе все остальное.

Он поцеловал ее в губы. Она вздрогнула и открыла глаза, а он все продолжал целовать ее – ее шею, плечи, теплые груди. Его пальцы нащупали ее соски и крепко сдавили их, в то время как он целовал ее приоткрывшийся рот. Прижимаясь к ней, он чувствовал нарастающее тепло у нее между ног. «Навсегда, навсегда с ней. Наше будущее будет таким же блистательным и волшебным, как этот миг. Новые открытия, восторг и изумление перед чудесами этого мира и любовь, любовь без конца».

Ей нравился этот Тедди, этот доктор Теодор Дрейклифф.

Нравилось, как он занимается с ней любовью – жадно и страстно.

Нравилось, что относится к ней как к царице.

Нравилось, как его бледная кожа розовела от ее шлепков.

Она сделала его настолько богатым, что такого он не мог бы себе вообразить даже в самых своих диких фантазиях, но он по-прежнему оставался верным ей, по-прежнему демонстрировал свою преданность.

Но все же просить его привезти ее в Александрию было ошибкой.

Теперь он уже мало что мог сделать, чтобы что-то исправить. Они стояли рядом на волноломе и молча смотрели на Средиземное море. Медитировать, глядя на море, переполненное уродливыми стальными кораблями, все равно было для нее легче, чем обследовать город, столь разительно изменившийся к худшему по сравнению с тем, каким она его помнила. Каким она хотела его помнить.

Вид Каира, наводненного бешеным рычанием автомобилей, все-таки не так терзал ее душу.

Когда она была царицей Египта, она изучила Нил на всем его протяжении. Но даже тогда его верховья были как бы окутаны ореолом древности; местные жители там говорили на языке, непонятном для большинства ее советников. Она посчитала для себя необходимым освоить этот язык, однако эти края не стали для нее ближе и роднее. Ее родиной была Александрия, и поэтому для нее было невыносимым видеть родной город лишенным своего маяка и знаменитой библиотеки, покрытым сеткой темных унылых переулков там, где раньше красовались прекрасные улицы с зелеными островками виноградников.