– С этим трудно не согласиться. Но я задал конкретный вопрос.

Я взял стакан, поднес к губам. Чай был еще горячий. Я поставил его обратно на стол. Верхняя кассета была подписана «Последнее танго в Париже».

– Я никогда никому ничего не разрешал в клубе продавать, – сказал Иван. – Ко мне подходили бандиты, предлагали «крышу». Но я отказался. Заговорил им зубы. Сказал, что им самим это не интересно: слишком мало людей с деньгами приходит, плюс, клуб и так на контроле у милиции. Ты меня знаешь, я категорически против наркотиков, это раз. И я хочу держаться подальше от всего, что связано с криминалом, это два.

– Но все равно ведь продают, без твоего согласия. Если будет кто-то еще продавать, это ни на что не повлияет. А ему реально нужны деньги, он бы ни за что иначе в это не полез. Ты ж видел его. Из него такой же бандит, как из меня президент. Матери на работе денег не платят, живут втроем на его стипендию и пенсию бабушки.

– Я ценю тебя как музыканта, Владик. Иначе я вообще не вел бы с тобой этот разговор. И я сочувствую Саше. Но максимум, что я могу сделать, это не сказать ни да, ни нет. Разговора такого у нас с тобой не было. Я ни о чем не знаю, ничего не вижу и ни о чем подобном не слышу. Это строгая договоренность. Хорошо?

– Хорошо. Горыныч у тебя еще работает?

– Нет, пришлось его уволить. Он категорически на все забивал. Ты, по сравнению с ним, был идеальным работником. Жалко, что недолго. Приходится самому убираться в клубе, пока никого нового не нашел.

Группа играла хардкор. Зрителей было немного.

Я и Влад были пьяные, мы прыгали у сцены, целовались, снова прыгали.

На самом деле мы даже не слушали музыку. Нам было на нее насрать. Насрать на группу, на других людей в клубе, насрать на то, что будет потом.

Мы знали, что никогда не постареем, что никогда не умрем.

Когда прыгать уже не было сил, я села на пол у стены. Мне было насрать, что пол грязный, что на нем валяются бычки и прочая херня.

Влад отошел к стойке, вернулся с двумя открытыми бутылками пива, дал одну мне. Он сел на пол рядом со мной.

Я сделала глоток, обвела глазами клуб. Группа все еще играла. Несколько человек прыгали у сцены. У входа, почти рядом с охранником, стоял Саша. К нему подошел парень лет двадцати, что-то сказал. Саша поднял с пола рюкзак, и они вдвоем вышли.

Влад поднес свою бутылку пива к моей. Мы чокнулись, сделали по глотку. Влад сказал:

– Давай уйдем.

Потом мы сидели на заднем сиденье в пустом трамвае. Я рассказывала Владу всякую ерунду – про то, как на первом курсе вступила в «Армию „Алиса“» [5] , потом спекулировала значками и пластинками «Шабаш» в «Гостином дворе», как потом разочаровалась во всем русском роке. Я могла говорить что угодно, слова ничего не значили. Имел значение только этот пустой трамвай. И мы в нем.

Меня разбудили три звонка. Потом еще три. Три звонка – это нам.

Оля не проснулась. Я осторожно, чтоб ее не разбудить, вылез из-под одеяла. Поднял с пола джинсы, надел.

Прошлепал босыми ногами по комнате, по коридору. Отпер входную дверь.

На пороге стоял Саша.

– Что случилось?

Он молча смотрел на меня.

– Что случилось?

Я сделал шаг назад. Он вошел.

– Пойдем на кухню. Можешь не разуваться. Все равно все соседи спят.

Он прошел за мной по коридору. Зацепился за трехколесный детский велосипед. Схватился за стену.

Я обернулся. Знаком показал ему не шуметь.

Мы сели на табуретки у окна.

– Я сейчас приду, – сказал я. – Схожу за сигаретами.

Когда я вернулся, Саша смотрел в одну точку: на вбитый в оконную раму гвоздь. К гвоздю была привязана веревка, протянутая через всю кухню. На ней сушились несколько пар мужских и женских трусов и черная майка Chanel.

Я сел на табуретку. Взял сигарету, закурил.

– Дай и мне, – сказал Саша.

Я дал ему сигарету. Он взял зажигалку, прикурил с третьего щелчка. Затянулся, кашлянул.

– У меня отобрали рюкзак с героином.

Он еще раз затянулся. Снова кашлянул.

– Как это случилось?

– Я зашел в туалет. И меня кто-то сзади ударил по голове. Я упал, потерял сознание. Еще ударился головой. Вот здесь, – Саша засунул пальцы в волосы.

– Сколько там было героина?

– Весь, что они дали на продажу. Я дома ничего не оставлял, чтобы мама не нашла…