И вот чего, старина, стоят все ваши слова о том, что наши с Азазелом труды всегда приносят несчастье.

– Вы знаете, - начал я, - если верить вашему рассказу, то вы лгали, когда говорили Вандевантеру, что Минерва никогда не касалась другого мужчины.

– Я лгал во спасение невинной юной девы.

– Но как же Вандевантер не распознал этой лжи?

– Я полагаю, - сказал Джордж, стирая с губ сливочный сыр, - что здесь все дело в моем неколебимом внешнем достоинстве.

– А у меня другая теория, - сказал я.
– Я полагаю, что ни вы, ни ваше кровяное давление, ни электропроводность вашей кожи, ни тончайшие гормональные реакции уже не могут сами различить разницу между тем, что правдиво, и тем, что нет, а потому никто не может этого сделать на основании данных, полученных от изучения вас как объекта.

– Это даже не смешно, - сказал Джордж.

Мы с Джорджем глядели на другой берег реки, где раскинулся студенческий городок, и Джордж, наевшийся за мой счет до отвала, впал в слезливые воспоминания.

– Ах, студенческие годы, студенческие годы!
– со стоном выдохнул он, Разве есть в жизни хоть что-нибудь, что может вас заменить?

Я в удивлении уставился не него:

– Только не говорите мне, что вы учились в колледже!

Он смерил меня взглядом:

– Да понимаете ли вы, что я был величайшим из президентов, кто когда-либо возглавлял братство Фи Фо Фум?

– Но как вы заплатили за учебу?

– Стипендии, пособия. Меня ими просто завалили после того, как я показал свою доблесть в битвах за столом, когда мы праздновали наши победы в женских общежитиях. И еще - состоятельный дядя.

– Я не знал, что у вас был состоятельный дядя, Джордж.

– После тех шести лет, что мне понадобились на освоение программы для отстающих, - уже, увы, не было. Если и был, то не в таких количествах. Все деньги, что у него еще оставались, он оставил приюту нуждающихся кошек, сделав в своем завещании несколько таких замечаний на мой счет, что мне не хочется их повторять. И началась у меня жизнь печальная и безрадостная.

– Когда-нибудь, - сказал я, - в очень отдаленном будущем, вы мне расскажете о ней, не опуская никаких подробностей.

– Однако, - продолжал Джордж, - память о светлых студенческих годах озаряет время моей жизни золотым и жемчужным сиянием. Пару лет назад мои воспоминания вспыхнули ярче, когда мне пришлось снова навестить кампус университета Тэйта.

– Они позвали вас обратно?
– спросил я, почти успешно пытаясь скрыть ноту недоверия в голосе.

– Я думаю, они собирались это сделать, - сказал Джордж, - но на самом деле я вернулся по просьбе моего дорогого друга, товарища студенческих лет, старины Антиоха Шнелля.

Так как вы, я вижу, заинтересовались этой историей (так говорил Джордж), то давайте я вам расскажу про старину Антиоха Шнелля. В старое время мы с ним были неразлучными приятелями, с моим верным Ахиляксом (хоть я и не знаю, зачем рассыпаюсь в античных аллюзиях перед такой, как вы, деревенщиной). Даже и теперь, хотя он состарился куда заметнее меня, я вспомнил, когда его увидел, как мы гонялись за золотыми рыбками, набивались на пари в телефонные будки и умели одним поворотом руки стягивать трусики со счастливо визжащих однокурсниц с ямочками на щеках. Короче говоря, наслаждались всеми благами образования. Поэтому, когда Антиох позвал меня посетить его по вопросу чрезвычайной важности, я приехал немедленно.

– Джордж, - сказал он.
– Дело касается моего сына.

– Молодого Артаксеркса Шнелля?

– Именно так. Он сейчас второкурсник университета Тэйта, и с ним там не все в порядке.

Я прищурился:

– Он связался с дурной компанией? Залез в долги? Попался на удочку потрепанной официантке из пивного бара?

– Хуже, Джордж! Гораздо хуже!
– с трудом выговорил Антиох Шнелль.
– Он мне сам никогда этого не говорил - духу не хватило: но ко мне пришло возмущенное письмо от его однокурсника, написанное строго конфиденциально. Старый мой друг, Джордж, мой сын - а, ладно! Назову вещи своими именами. Джордж, он изучает вычислительную математику!

– Изучает вычис... Я был не в силах это повторить. Старый Антиох Шнелль безнадежно и горестно кивнул:

– И еще политологию. Он ходит на занятия, и его видели с книгой.

– О Боже!
– только и мог я произнести.

– Я не могу поверить такому про моего сына, Джордж. Если бы об этом услышала его мать, ее бы это убило. Она очень чувствительна, Джордж, и у нее слабое сердце. Я заклинаю тебя старой дружбой, съезди в университет Тэйта и выясни, в чем дело. Если его заманили стипендией - приведи его в чувство как-нибудь - не для меня, а ради его бедной матушки и его самого.

Я, со слезами на глазах, схватил его за руку.

– Да не остановит меня ничто, - произнес я.
– Никакая сила земная не свернет меня с пути к святой цели. Я для нее потрачу последнюю каплю крови своей - кстати, о тратах: выпиши-ка мне чек, старина.

– Чек?
– дрогнувшим голосом переспросил Антиох Шнелль, всю жизнь бывший чемпионом по скорости застегивания бумажника.

– Отель, - сказал я, - еда, питье, расходы на представительство - я имею в виду чаевые - инфляция и накладные расходы. Слушай, старик, это все-таки твой сын, а не мой.