А Сергей Игнатьевич испуганно посмотрел куда-то в сторону, покраснел и затараторил:

— Точнее, у нас и раньше не слишком опасно было. Ну, Лес странный. Ну, ерунда всякая творится, эка невидаль. Мы детей не выпускали просто по незнанию. А так опасности нет. И не было.

— Скажите, — прощебетал девичий голос за кадром, — население собираются эвакуировать?

— Разговор такой был. — Тут Игнатьевич снова глянул куда-то в сторону, и торопливо добавил: — Среди местных женщин. Ну, вы ж понимаете, матери, бабушки — волнуются. Так что разговор был, но уезжать отсюда никто не собирается. Зачем? Всё ведь под контролем у государства.

— И куда мозги подевались? Игнатьич всегда прекрасно языком молоть умел, что с ним? — Покачала головой Николаевна и закинула в рот последний кусочек пряника.

— Тоня, он же в камеру говорит. Волнуется. Я бы в обморок грохнулась. — Встала на защиту председателя Екатерина Семёновна.

— Бабы! Так прямой эфир же! Журналисты прямо сейчас прямо тут! А мы сидим, пряники жуём? Пошли к сельсовету!

— Сиди и жуй. — Осадила подругу Антонина. — Чего ты там забыла? В телевизор захотела?

— Тонька, ты на старости лет совсем противной стала.

— Помолчите. — Шикнула Семёновна.

Журналисты походили по центральной улице, поснимали дома, колодцы, ухоженный огород Печкиных. Потом взяли крупным планом купола церквушки, нескольких милиционеров, с деловитым видом садящихся в служебный автомобиль. На этом репортаж закончился.

— После выпуска новостей вы сможете увидеть документальный фильм: «Нечистая сила — опасность или культурное наследие».

Семёновна щелкнула пультом, экран телевизора погас.

— Катька, ты чего? Может, хорошая передача будет! — Баба Лена желала продолжения просмотра.

— Надоело враки слушать. Видала? Прямой эфир, а толку-то. Прямо не деревня у нас, а тишь да гладь. Взяли бы интервью не у Сергея, а у крыжатика на кладбище. Он любит «поговорить», особенно с теми, кто в его вотчине покурит или пошумит. Только кости остались бы от этих журналистов, прости господи.

Антонина подхватила:

— Ага, или у батюшки — пусть бы отец Сергий рассказал всему миру, как ему пришлось на ферме из свиней бесов изгонять.

— Так он уехал. Вчера после заката. Царкву закрыл, жену свою в жигуль посадил, и всё, нету их. — Пожала плечами Екатерина Семёновна.

— Так, может, он в отпуск поехал? — Растерянно спросила баба Лена.

— А вот и нет. Всё, Ленок, не помолишься ты больше. Они кур всех под нож пустили. И корову сдали колхозу.

— Как же мы без божьей помощи? — Запричитала бойкая старушка.

— Как-нибудь справимся. — Отчеканила Антонина Николаевна и потянулась за очередным пряником.

***

— Фу, лети отсюда! — Возмущению дерева не было предела. Оно замахало толстенными ветвями, пытаясь согнать с себя птицезая. Тот лишь покрепче уцепился за кору задними лапами и продолжил обедать.

— Надо же, как время летит. Вроде совсем ещё недавно мошкарой питался, — ласково сказал Чёрт и протянул руку к животинке.

Птицезай зашипел, оскалил окровавленную мордочку, выпустил из передних лап маленькую тазобедренную кость и улетел.

— Кого это он так? — Заинтересованно спросил нечистик у дуба.

— То ли домового, то ли лозовика. Не успел разобрать.

— Это плохо. Своих жрать не комильфо, — пробормотал козлоногий, — может, его отловить и к людям выгнать на пару дней? Пускай порезвится, может, человечинка ему больше понравится?

Дерево равнодушно пошелестело листьями:

— Мне всё равно.

Нечистик достал телефон из кармана пиджака, включил фронтальную камеру, поправил галстук на лохматой голой груди и сменил тему:

— Так ты говоришь, где-то здесь домовые?

Дуб промолчал.

— Да ладно тебе. Ты меня знаешь. Ничего я им не сделаю, поговорить просто хочу.

— Коротышкам и так несладко живётся. Каждый делает то, для чего предназначен. Людям тоже помощники нужны — за что мелких презирать, вот скажи? Всякий их обидеть норовит, будто второсортных.

— Согласен, друг. Согласен на все сто. Людей надо холить и лелеять, а домовые в этом деле доки. Не будет человечков — вымрем, или туман всех пожрёт. За годы, что проход закрыт был, насколько нас меньше стало?