Заседание ученого совета было назначено на двенадцать часов. Вугар проснулся поздно. Если бы мама Джаннат так настойчиво не будила его, он, наверное, проспал бы целый день, — предыдущая бессонная ночь, напряженная работа, волнения вчерашнего дня вконец вымотали силы.

Он спешил. До начала заседания у него было много дел. Прежде всего надо встретиться с Гюнашли и доложить о положительных выводах, полученных после дополнительной проверки. На всякий случай необходимо подготовить текст выступления, а для этого сделать кое-какие выписки из тетрадей, куда занесены наблюдения последних опытов. «Арзу…» — вдруг подумал он и сморщился, как от резкой боли. Как недопустимо позорно вел он себя!..

Выйдя из дома, Вугар хотел позвонить ей и попросить прощения. Но времени оставалось мало. Впрочем, времени, конечно, хватило бы. Но что скажешь по телефону? Да и не станет она с ним разговаривать! «Кончится ученый совет, я поеду к ним. Попрошу помощи у Ширинбаджи, иначе не помириться», — решил Вугар.

Когда он подошел к профессорскому кабинету, Гюнашли уже запирал дверь.

— Идем, идем, члены совета собираются, — сказал Гюнашли, опуская ключ в карман и беря Вугара под руку. — Почему так поздно? Я ждал тебя…

Вугар растерялся, покраснел.

— Простите, профессор, проспал…

Гюнашли улыбнулся:

— Что ж, бывает! — И, ласково поглядев на Вугара, добавил: — Что-то ты мне сегодня не нравишься! Бледный, взволнованный. На арене борьбы человек должен быть бодрым, уверенным и решительным. В спешке, наверное, даже чая не выпил? Спустись-ка в буфет. Время есть! Приди немного в себя. Поговорим в зале заседаний.

Раньше всех на заседание ученого совета явился Бадирбейли. Он занял место в первом ряду и, закинув ногу на ногу, восседал важный, горделиво оглядывая зал. Казалось, он помолодел в предвкушении победы. Обычно хмурый, резкий, сегодня Башир весело и приветливо здоровался со всеми, пожимал руки, вмешивался в разговоры, подчас не имевшие к нему никакого отношения. Вдруг ни с того ни с сего разражался громким хохотом. Одни поглядывали на него с недоумением, не понимая, чем вызвано не в меру веселое расположение духа, другие посмеивались, понимая, что Башир старается выглядеть веселым назло Сохрабу Гюнашли и его сторонникам. Впрочем, Башир и не пытался этого скрывать. Раньше он хоть еле заметно, но кивал головой в ответ на приветствие Гюнашли, а сегодня, едва тот вошел в зал, Башир демонстративно повернулся к нему спиной и нарочито громко заговорил с соседом, расхохотавшись без всякого к тому повода.

Заседание несколько задерживалось, и Башир Бадирбейли от нетерпения не находил себе места. Наконец члены совета собрались, и председатель объявил заседание открытым.

Едва заведующий проектным отделом закончил краткое сообщение о работе Шамсизаде, в воздухе взвилась рука Башира Бадирбейли. Он просил слова.

— Я целиком разделяю мнение проектного отдела! — быстро заговорил он. — Многие из присутствующих хорошо помнят, что я неоднократно высказывал отрицательное отношение к этому «изобретению». Опекун Шамсизаде, — я позволяю себе так называть научного руководителя, потому что профессор Гюнашли заботится о Шамсизаде куда больше, чем это долженствует научному руководителю…

— Что ж тут плохого, Башир Османович? — улыбнулся председатель ученого совета. — Такое, как вы выражаетесь, опекунство, достойно поощрения. Было бы весьма желательным, чтобы все наши старейшие ученые так заботились о своих учениках.

Бадирбейли насупился. Как посмели его прервать! Не успел он ответить, директор института поддержал председателя:

— Я тоже считаю: помогать молодежи — долг каждого из нас. Практика показывает: чем доверительнее отношения между профессором и аспирантом, тем больше пользы для дела. Молодежь нуждается в добром к себе отношении.

Бадирбейли не посмел возражать директору.

— Конечно, объективное покровительство — прекрасное дело! Но опека опеке рознь! Впрочем, об этом я скажу в конце выступления, а сейчас разрешите о главном…

— Пожалуйста, профессор, мы слушаем.

Бадирбейли выпрямился. Куда девалась старость, он словно забыл о ней!

— Несколько месяцев назад, когда Сохраб Мургузович поставил вопрос о выделении для Шамсизаде специальной лаборатории и создании для его работы особых условий, я высказывал свое мнение. Говорил, что работа Шамсизаде недостаточно научно-технически обоснована и потому из его затеи ровным счетом ничего не может выйти! Не следовало вводить аспиранта в заблуждение и заставлять попусту тратить время. Выбрал бы другую тему. Но… меня не послушались!

Бадирбейли на минуту умолк, оглядел зал, ища сторонников, еще выпрямился и, подергивая плечами, сказал:

— Я категорически требую, чтобы в институте были выработаны строгие правила порядка защиты диссертаций. Пора положить конец самоуправству и беззаконию, нельзя использовать институт и его средства для достижения личных целей. Работа коллектива должна строиться на деловых началах.

— Ваши обвинения очень серьезны, Башир Османович, — прервал его директор. — Потому, может быть, вы будете более конкретны и на примерах докажете то, что пока вы утверждаете голословно? В чем видите вы отсутствие деловой атмосферы в нашем коллективе?

Лицо Бадирбейли быстро менялось, подхалимаж боролся с надменностью.

— Вы неправильно поняли меня, товарищ Алиев, я не говорю обо всем институте в целом, я имею в виду наш отдел. — Плечи его задергались, глаза тревожно пробежали по залу. Выпятив вперед подбородок, он продолжал: — Речь идет о профессоре Гюнашли и методах его работы. Мы обязаны сделать все, чтобы соблюдались прежде всего интересы государства. В планах должны значиться темы и научные работы, рентабельные экономически. Туманные гипотезы, «проблемы», писанные вилами по воде, чужды советской науке и могут нанести ей только вред! Наша обязанность — воспитывать молодежь. Они, лишь переступившие порог науки, должны правильно понимать свои задачи. Может ли юнец, у которого кости не окрепли, стремиться решать сложнейшие проблемы?