На крыше столпились человек сто – или двести. Они разбиваются на группки по три-четыре человека, разговоры висят неясным облаком, я слышу пронзительные вскрики: «Привееет!» – когда встречаются девушки. Играет Дрейк. Крыша бетонная, на стене красные и фиолетовые граффити. Открывается потрясающий вид на Всемирный торговый центр, озаренный серебристым и голубым мерцанием на фоне ночного неба. Внизу я вижу посетителей баров, толкущихся у дверей, и девушек в коротких топах, стоящих в очереди возле клуба, за бархатным канатом. На улицах скучают такси. Воздух слегка отдает дымом. Вот поэтому люди каждый год тянутся в Нью-Йорк и никогда, никогда его не покидают.

Кэролайн достает из сумочки пачку сигарет и подносит одну к губам. Роется в сумочке в поисках зажигалки, и парень в ироничной гавайке, стоящий в одиночестве, с готовностью пользуется возможностью:

– Огоньку?

Она улыбается и склоняется к нему. Вспыхивает пламя, парень прикрывает его ладонью, дожидаясь, чтобы занялась сигарета. Судя по виду, он ждет, что Кэролайн что-то скажет, но она вместо этого поворачивается ко мне и протягивает пачку:

– Будешь?

Я бы взяла, но Джонатан терпеть не может, когда я курю, а я поспорить готова, он скоро будет здесь. Я говорила Джонатану, что курю, только когда крепко выпью с Кэролайн, но я не сказала, что пьем мы почти каждый вечер. Сигареты Кэролайн выглядят очень притягательно, но я отказываюсь. Жаль, что приходится. Она обходит меня, чтобы не дымить мне в лицо, и позволяет парню в гавайке попытаться произвести на нее впечатление пару минут, а потом ласково касается его руки и говорит, что ей нужно поздороваться с подругой. Обещает, что тут же вернется. Но этого, разумеется, не случится.

Мы пробираемся среди гостей с обязательными «приветами» тем, кого знаем по колледжу. Виктория, именинница, одета в красный комбинезон с глубоким вырезом, к которому очень подходят два пластиковых стаканчика, которые она сжимает в руках, и блестящая тиара со словом «Дива». Мы по выходным почти всегда бывали в колледже на одних и тех же вечеринках, но никогда не разговаривали трезвыми или среди дня. Виктория наседает на тощего парня с лэптопом и наушниками, требуя, чтобы он поставил «22» Тейлор Свифт.

– Мне плевать, что ты считаешь, что песня не сочетается с духом вечеринки, – настаивает Виктория, топая туфлей на шпильке. – Это моя вечеринка, и я хочу ее услышать!

Я трогаю ее за плечо, и она разворачивается, а ее злость растворяется, превращаясь в радостную улыбку. Взгляд у нее не фокусируется. Она в хлам. Виктория ставит стаканчики на ближайший стол и раскидывает руки, чтобы нас обнять. Ее цветочные духи убивают все живое. Мы с Кэролайн поздравляем ее с днем рождения.

– Саша, я видела на Фейсбуке совершенно безумную новость, – говорит Виктория, поднимая стаканчики и отпивая из одного. – Что ты вроде как стала матчмейкером?

Я не могу не улыбнуться.

– Да, я только что начала работать в службе знакомств.

На наш разговор подтягиваются друзья Виктории. Но мы не были особо близкими подругами. Раньше они на меня внимания не обращали.

Девушки засыпают меня вопросами и просят познакомить с кем-нибудь. Я начинаю объяснять, как устроено «Блаженство», но Кэролайн прерывает меня на полуслове.

– Она вам не по карману, – высокомерно объявляет подруга.

Вот об этом Пенелопа и говорила, когда сказала, что работа матчмейкера дает самую большую в мире власть. Со мной внезапно все рвутся поговорить, просто потому что я занимаюсь делом покруче, чем ведение блога за гроши или ассистирование продюсеру. Я понимаю, дело в работе, а не во мне – никто на самом деле не хочет со мной дружить, – но это едва ли не лучше, чем заводить друзей. Это социальный капитал, и сегодня вечером он придает мне важности. Кэролайн сжимает мне руку и говорит, что ее Уэсли из Тиндера тоже здесь. Она скрывается в толпе.

– Что, ты ей тоже кого-то нашла? – спрашивает Виктория.

Я не успеваю ответить, мой телефон загорается: звонок от Джонатана.

– Я пришел, ты где? – спрашивает он.

Мне сразу легчает. Я поднимаюсь на цыпочки, чтобы лучше видеть. Встречаюсь с ним глазами, он кивает и пробирается через толпу ко мне.

– У тебя и крутая работа, и парень есть? – спрашивает Виктория с отвисшей челюстью. – Ох. Пойду, еще выпью.

Джонатан по-прежнему в костюме, а на плече висит сумка «Голдман Сакс». Я понимаю, что он, наверное, самый успешный мужчина на вечеринке – и это приятно. Может, не самый богатый (здесь Руби «Папа Купил Мне Компанию» Хофман, и, по слухам, по крайней мере один саудовский принц), но карьера у него точно самая впечатляющая. Именно сейчас, вот в эту секунду, он выглядит неприлично круто; все остальные парни на вечеринке в каких-то футболках с надписями, найденных в глубинах магазинов, торгующих винтажом, или еще хуже – в псевдохипстерских рубашках из шамбре, купленных в «Урбан Аутфиттерс» за полную стоимость.

– Ты слишком шикарно одет, – говорю я, коротко целуя его.

– Тебе это нравится, – отвечает он с ухмылкой.

Рука его лежит на моем крестце, пальцы гладят попу. Соседки Виктории смотрят на нас голодными глазами.

Мы направляемся к столу с напитками выяснить, что там осталось из выпивки. Липкие пустые бутылки из-под рома, смятые пустые коробки от пива и перевернутая банка клюквенного сока, из которой на бетон стекает грустная лужица. Я отгоняю от открытой водки муху и наливаю нам выпить. Осталось чуть-чуть лимонада, больше разбавить нечем. Джонатан морщится, глотнув.

– Не строй таких рож, – говорю я. – Это дурно сказывается на моей репутации русской.

– Думаю, Путин на тебя не рассердится.

– Маме моей это скажи. Она вмешается и заменит тебя каким-нибудь Дмитрием или Ильей – как нечего делать.

Я щелкаю пальцами для большей выразительности.

– Да ладно. Не заменит.

Стива, моего отчима, Джонатан обаял, а вот с мамой у него не получается. Она не понимает, зачем мне вообще парень – она в мои годы убила бы за свободу или открытую охоту. («Посмотри, сколько перед тобой возможностей!» – как-то заголосила она, забыв про то, что я вообще-то не купаюсь в мужиках, которые хотят со мной отношений.) Я предупредила Джонатана обо всем этом еще до того, как они познакомились, так что он с удвоенной силой включил обаяние. Все пошло не так: он показался ей каким-то слишком гладким, словно актер.