— Мужчина глупо себя чувствует, если наследник не поспевает вовремя. Ведь я не Эдгар, у которого в каждом уголке графства есть дитя любви, так что, появись желание, он может любого усыновить.

— О личной жизни Эдгара мне ничего не известно.

— Да он настоящий кентавр или, пожалуй, сатир. Человек неуемного аппетита, поговаривают, что ни одна девушка не чувствует себя с ним в безопасности, кроме тех безупречно добронравных девиц, что невинно строят ему глазки, — от них он бежит как от чумы. По его словам, ему по душе штурм и натиск. По-моему, мужчина не должен себя вести подобным образом, хотя нельзя отрицать, что таких, как он, много, даже большинство.

Вильям собрался было высказать праведное возмущение, но вспомнил о женщинах с золотистой, янтарной и кофейной кожей, которых любил жаркими ночами, и смущенно улыбнулся.

— Диковатые забавы, — продолжал Робин Суиннертон, — Эдгар считает более здоровыми и пикантными, чем благопристойное времяпрепровождение. А я всегда хотел сберечь себя для единственной женщины.

— Вы недолго женаты, — испытывая неловкость, сказал Вильям. — Не теряйте надежды.

— Я не отчаиваюсь, — ответил Робин. — Но Ровена удручена и завидует семейному счастью Евгении.

— Иногда мне кажется, что все определяет окружение, наследственность же — ничего. Дети впитывают алабастерскую суть и вырастают вылитыми Алабастерами в миниатюре, лишь изредка я улавливаю в их чертах мимолетное сходство с собой…

Вильям подумал о порабощенных sanguinea рыжих муравьях, которые полагали, что и сами — sanguinea , и отогнал эти мысли. «Люди не муравьи, — сказал он себе, — кроме того, аналогии здесь неуместны, ведь порабощенный лесной муравей внешне остается лесным муравьем, хотя sanguinea по запаху признают его за своего. Я убежден, что узнавание у них почти полностью зависит от обоняния. Но, возможно, передвигаясь, они ориентируются по солнцу, а это значит, что и глаза не бездействуют».

— Вы замечтались, — сказал Робин Суиннертон. — Поедемте-ка галопом.

Той осенью однажды ранним утром одно неприятное происшествие позволило Вильяму обнаружить в Эдгаре скрытого кентавра или сатира. Вильям поднялся рано и направился во двор конюшни, когда услышал какой-то сдавленный звук в мойке, и свернул туда, чтобы выяснить, в чем дело. В мойке спиной к Вильяму стоял, склонившись над раковиной, Эдгар. Вильям не сразу понял, что Эдгар сжимает в объятиях его тараканьего эльфа Эми; за лето ее кудри приобрели блеск и стали гуще, хотя лицо осталось бледным и заостренным. Эдгар согнул ее назад, одной рукой зажимая ей рот, а вторую засунув за корсет. Увидев голый зад и член Эдгара, скрывавшийся в юбках девочки, Вильям позвал:

— Эми?

«Лучше уйти отсюда», — подумал он. Эми крикнула что-то бессвязное.

— Не знал, что вы испытываете интерес к этой крошке, — сказал Эдгар.

— Не интерес. Точнее, не личный интерес. Меня заботит ее благополучие…

— Ах, благополучие. Ответь же ему, Эми. Я сделал тебе больно? Или, может быть, мои ухаживания тебе неприятны?

Эми стояла все также, откинувшись на раковину. Эдгар медленно и нехотя убрал руку с ее груди. На лице Эми, вокруг рта и подбородка, краснели следы его пальцев. Она судорожно выдохнула:

— Нет, сэр. Нет, сэр. Ничего дурного. Со мной все хорошо, мистер Адамсон. Прошу вас.

Вильям не понял, что означает это «прошу вас». Возможно, она и сама не понимала. Но Эдгар все же отступил, и она выпрямилась, опустив голову, нервно застегивая пуговицы и поправляя пояс.

— Мне кажется, сэр, вы должны извиниться и оставить нас, — хмуро и холодно сказал Эдгар.

— А мне кажется, Эми лучше отсюда уйти, — возразил Вильям. — И как можно скорее.

— Сэр? — едва слышно спросила Эми у Эдгара.

— Ну что ж, дитя, беги, — согласился Эдгар. — Когда ты будешь мне нужна, я тебя найду.

Ни тени улыбки не мелькнуло на его полных бледных губах, когда он произносил эти слова. То была констатация факта. Эми сделала неопределенный книксен обоим мужчинам и убежала. Эдгар заявил:

— Слуги в этом доме не ваша забота, Адамсон. Не вы платите им жалованье, а потому будьте любезны, не вмешивайтесь в их жизнь.

— Малышка еще совсем дитя, — возразил Вильям. — У нее и детства-то не было.

— Чепуха. Она премилая пышечка, и ее сердце стучит чаще, когда я нащупываю его, и ротик открывается охотно и сладко. Вы ни черта не смыслите в жизни, Адамсон. Я уже заметил, ровным счетом ни черта. Возвращайтесь-ка к своим жукам и вьюнкам-ползункам. Будьте уверены, я не причиню зла этой киске. Только добавлю ей крупинку перцу. И вообще, это не ваше дело. Вы здесь прихлебатель.

— Хотелось бы мне знать, какой прок от вас этому миру, хоть одной живой душе, — с нарастающим раздражением сказал Вильям.