Цепями теми были мыК колоннам тем пригвождены,Хоть вместе, но разлучены;Мы шагу не могли ступить,В глаза друг друга различитьНам бледный мрак тюрьмы мешал.Он нам лицо чужое далИ брат стал брату незнаком.Была услада нам в одном:Друг другу голос подавать,Друг другу сердце пробуждатьИль былью славной старины,Иль звучной песнею войныНо скоро то же и одноВо мгле тюрьмы истощено;Наш голос страшно одичал,Он хриплым отголоском сталГлухой тюремныя стены;Он не был звуком стариныВ те дни, подобно нам самим,Могучим, вольным и живым!Мечта ль?.. но голос их и мойВсегда звучал мне как чужой.
IV
Из нас троих я старший был;Я жребий собственный забыл,Дыша заботою одной,Чтоб им не дать упасть душой.Наш младший брат — любовь отца…Увы! черты его лицаИ глаз умильная краса,Лазоревых, как небеса,Напоминали нашу мать.Он был мне все — и увядатьПри мне был должен милый цвет,Прекрасный, как тот дневный свет,Который с неба мне светил,В котором я на воле жил.Как утро, был он чист и жив:Умом младенчески-игрив,Беспечно весел сам с собой…Но перед горестью чужойИз голубых его очейБежали слезы, как ручей.
V
Другой был столь же чист душой,Но дух имел он боевой:Могуч и крепок, в цвете лет,Рад вызвать к битве целый светИ в первый ряд на смерть готов…Но без терпенья для оков.И он от звука их завял!Я чувствовал, как погибал,Как медленно в печали гасНаш брат, незримый нам, близ нас;Он был стрелок, жилец холмов,Гонитель вепрей и волковИ гроб тюрьма ему была;Неволи сила не снесла.
VI
Шильон Леманом окружен, [11]И вод его со всех сторонНеизмерима глубина;В двойную волны и стенаТюрьму совокупились там;Печальный свод, который намМогилой заживо служил,Изрыт в скале подводной был;И день и ночь была слышнаВ него биющая волнаИ шум над нашей головойСтруй, отшибаемых стеной.Случалось — бурей до окнаБывала взброшена волна,И брызгов дождь нас окроплял;Случалось — вихорь бушевал,И содрогалася скала;И с жадностью душа ждала,Что рухнет и задавит нас:Свободой был бы смертный час!
Середний брат наш — я сказалДушой скорбел и увядал.Уныл, угрюм, ожесточен,От пищи отказался он:Еда тюремная жестка;Но для могучего стрелкаНужду переносить легко.Нам коз альпийских молокоСменила смрадная вода;А хлеб наш был, какой всегдаС тех пор как цепи созданыСлезами смачивать должныНевольники в своих цепях.Не от нужды скорбел и чахМой брат: равно завял бы он,Когда б и негой окруженБез воли был… Зачем молчать?Он умер… я ж ему податьРуки не мог в последний час,Не мог закрыть потухших глаз;Вотще я цепи грыз и рвалСо мною рядом умиралИ умер брат мой, одинок;Я близко был — и был далек.Я слышать мог, как он дышал,Как он дышать переставал,Как вздрагивал в цепях своихИ как ужасно вдруг затихВо глубине тюремной мглы…Они, сняв с трупа кандалы,Его без гроба погреблиВ холодном лоне той земли,На коей он невольник был.Вотще я их в слезах молил,Чтоб брату там могилу дать,Где мог бы дневный луч сиять;То мысль безумная была,Но душу мне она зажгла:Чтоб волен был хоть в гробе он.«В темнице, мнил я, мертвых сонНе тих…» Но был ответ слезамХолодный смех; и брат мой тамВ сырой земле тюрьмы зарыт,И в головах его виситПук им оставленных цепей:Убийц достойный мавзолей.
VIII
Но он — наш милый, лучший цвет,Наш ангел с колыбельных лет,Сокровище семьи родной,Он — образ матери душойИ чистой прелестью лица,Мечта любимая отца,Он — для кого я жизнь щадил,Чтоб он бодрей в неволе был,Чтоб после мог и волен быть…Увы! он долго мог сноситьС младенческою тишиной,С терпеньем ясным жребий свой:Не я ему — он для меняПодпорой был… Вдруг день от дняСтал упадать, ослабевал,Грустил, молчал и молча вял.О боже! боже! страшно зреть,Как силится преодолетьСмерть человека… я видал,Как ратник в битве погибал;Я видел, как пловец тонулС доской, к которой он прильнулС надеждой гибнущей своей;Я зрел, как издыхал злодейС свирепой дикостью в чертах,С богохуленьем на устах,Пока их смерть не заперла;Но там был страх — здесь скорбь былаБолезнь глубокая души.Смиренным ангелом, в тиши,Он гас, столь кротко-молчалив,Столь безнадежно-терпелив,Столь грустно-томен, нежно-тих.Без слез, лишь помня о своихИ обо мне… Увы! он гас,Как радуга, пленяя нас,Прекрасно гаснет в небесах;Ни вздоха скорби на устах;Ни ропота на жребий свой;Лишь слово изредка со мнойО наших прошлых временах,О лучших будущего днях,Об упованье… но, объятСей тратой, горшею из трат,Я был в свирепом забытьи.Вотще, кончаясь, он своиТерзанья смертные скрывал…Вдруг реже, трепетнее сталДышать, и вдруг умолкнул он…Молчаньем страшным пробужден,Я вслушиваюсь… тишина!Кричу как бешеный… стенаОткликнулась… и умер гул…Я цепь отчаянно рванулИ вырвал… К брату — брата нет!Он на столбе — как вешний цвет,Убитый хладом, — предо мнойВисел с поникшей головой.Я руку тихую поднял;Я чувствовал, как исчезалВ ней след последней теплоты;И мнилось, были отнятыВсе силы у души моей;Все страшно вдруг сперлося в ней;Я дико по тюрьме бродилНо в ней покой ужасный был,Лишь веял от стены сыройКакой-то холод гробовой;И, взор на мертвого вперив,Я знал лишь смутно, что я жив.О! сколько муки в знанье том,Когда мы тут же узнаем,Что милому уже не быть!И миг тот мог я пережить!Не знаю — вера ль то была,Иль хладность к жизни жизнь спасла?
IX
Но что потом сбылось со мнойНе помню… Свет казался тьмой,Тьма — светом; воздух исчезал;В оцепенении стоял,Без памяти, без бытия,Меж камней хладным камнем я;И виделось, как в тяжком сне,Все бледным, темным, тусклым мне;Все в мутную слилося тень;То не было ни ночь, ни день,Ни тяжкий свет тюрьмы моей,Столь ненавистный для очей:То было — тьма без темноты;То было — бездна пустотыБез протяженья и границ;То были образы без лиц;То страшный мир какой-то был,Без неба, света и светил,Без времени, без дней и лет,Без Промысла, без благ и бед,Ни жизнь, ни смерть — как сон гробов,Как океан без берегов,Задавленный тяжелой мглой,Недвижный, темный и немой.
X
Вдруг луч внезапный посетилМой ум… то голос птички был.Он умолкал; он снова пел;И мнилось, с неба он летел;И был утешно-сладок он.Им очарован, оживлен,Заслушавшись, забылся я.Но ненадолго… мысль мояСтезей привычною пошла,И я очнулся… и былаОпять передо мной тюрьма,Молчанье то же, та же тьма;Как прежде, бледною струейПрокрадывался луч дневнойВ стенную скважину ко мне…Но там же, в свете, на стенеИ мой певец воздушный был:Он трепетал, он шевелилСвоим лазоревым крылом;Он озарен был ясным днем;Он пел приветно надо мной…Как много было в песне той!И все то было — про меня!Ни разу до того я дняЕму подобного не зрел!Как я, казалось, он скорбелО брате, и покинут был;И он с любовью навестилМеня тогда, как ни однимУж сердцем не был я любим;И в сладость песнь его была:Душа невольно ожила.Но кто ж он сам был, мой певец?Свободный ли небес жилец?Или, недавно от цепей,По случаю к тюрьме моей,Играя в небе, залетелИ о свободе мне пропел?Скажу ль?.. Мне думалось порол,Что у меня был не земной,А райский гость; что братний духПорадовать мой взор и слухПримчался птичкою с небес…Но утешитель вдруг исчез;Он улетел в сиянье дня…Нет, нет, то не был брат… меняПокинуть так не мог бы он,Чтоб я, с ним дважды разлучен,Остался вдвое одинок,Как труп меж гробовых досок.
