– Знаете? – отозвался молодой человек. – До сих пор не найду своего автора. Кто мог бы так же прекрасно описывать окружение и преподносить обыденность как нечто более глубокое и многогранное, где витает миллион решений и тысячи развязок.

– Вы сейчас о ком-то конкретном?

– Я сейчас о идеальном писателе, которого, думаю, никогда не найду.

– По-вашему, Оскар Уайльд не гениален?

– Вы о его единственном романе?

– Читали его?

– Еще вчера закончил. Необычное произведение. Атмосферное.

Девушка кивнула и отвела взгляд в сторону. Затем сказала:

– Завтра здесь будете?

Молодой человек улыбнулся и вскинул указательный палец за спину девушки.

– Вам уже поздно уходить. Кажется, сегодня именно тот день. День «вселенского снегопада».

Девушка обернулась назад, представив взгляду молодого человека свою шею, затылок и уши. «Как же она прекрасна. Мне бы коснуться её шеи и ощутить волосы в своих руках», – подумал он. На её ухе он заметил маленькую родинку, спрятавшуюся во впадину мягкой тени. На свитере лежали две белые пылинки, словно прилетевшие к ней, чтобы согреться. Опустив взгляд ниже, молодой человек мысленно снял с девушки свитер и закрыл глаза. Подняв веки, рядом с ним никого уже не было, только лишь слабый запах её тела или волос, нейтральный и притягательный, то ли цветочно-пепельный, то ли ежевично-смолистый.

Около окна, вглядываясь в последние проблески незанесенного стекла, стояли две женщины: молодая и постарше. Молодой человек стал неспешно оглядывать их, сравнивая кисти рук, представляя себя в их теле, мысленно прижимаясь к каждой, ощущая биение сильного сердца, несущего по организму теплую кровь. «Их ценности, вкусы, предпочтения и окраска голоса, природная мимика, мышление – все это отличается. Одна любит розовое, а другая только вчера поняла, что этот цвет безвкусен и даже более, не имеет прав на существование. Свитер. Разве он не колет её тело? Или ей это нравится?» – размышлял молодой человек.

– Надеюсь, что уже через пару часов мы будем откапывать входную дверь, – сказала Бокья Потарофьевна. – Этот снегопад безумен, словно голодный волк.

– Часто здесь такие метели? – спросила девушка.

Бокья улыбнулась и отвела голову, устремив взгляд в сторону молодого человека. Она продолжала улыбаться и словно хотела, чтобы в разговор вступил незнакомец.

– Ровно два раза в год, – наконец услышали дамы. – В марте и ноябре каждого года.

Это было хорошее начало знакомства Луффы и Марлотия. Теперь же вернемся в настоящее.

После проводов мамы и папы я вернулась домой, сняла туфли, поставила их на этажерку и помчалась вверх по лестнице, ритмично размахивая руками – для ускорения. Закрыв за собой двери, я упала лицом в подушку и стала плакать. На белой наволочке появились серые влажные пятна, контуры которых были похожи на кляксы или же недовольные облака, плачущие красками хмурых осенних дней.

Ноги мои отдохнули, слёзы сняли боль, и я решила перевернуться, уставившись глазами на прилежную подружку. Она тебя не обидит, не скажет плохого, а порой даже успокоит и выслушает, с сочувствием кивая клавишами под крышкой. Тяжелое, черное пианино. Это был подарок для моей мамы. Бабушка подарила его на 20-летие дочери, когда решила, что звуки такого приятного для слуха музыкального инструмента благотворно повлияют на её внучку – будущую меня. К игре на пианино пристрастились все, включая дедушку и папу. Когда отец брал меня на руки и нашёптывал сказку, мелодия, струившаяся из под клавиш, убаюкивала и накрывала меня невидимым покрывалом медового сна, густого и сладкого, целебного и согревающего. Нажмёшь белую клавишу – выскочит ивовая волнянка – летающая пушинка с гребенчатыми усиками. Нажмёшь черную клавишу – вылетит филенор с длинными шпорами. С кружечкой чая в руках здесь не редко сидел мой дедушка Пихус. Белые клавиши для него – собачки – воспоминание молодости. Переворачивая кусочек лимона, дедушка смотрел на маленькую меня, хотя сам он, по правде сказать, звал меня Гафинкой.

– Обед на столе! – послышалось снизу.

Моя бабушка Брюфа испекла оладьи и открыла банку сметаны. Поставила еще малиновое варенье, да заварила компот из яблок и груши. Когда я спустилась и прошла на кухню, дедушка заворачивал третий блин, отложив ложку на блюдце.

– Как поешь, позвони тетё Клорьянте, – сказала бабушка Брюфа. – Она приготовила нам варенье из ревеня.

– Ягода такая? – поинтересовалась я.

– Вот бы нам самим знать, Гафинка, – добавил дедушка Пихус. – Спроси у тёти Клорьянты, что это за чудо такое, да с чем его есть можно. Надеюсь, что косточек там не будет, а то зубы мои…

– Зубы, зубы! – не выдержала бабушка Брюфа. – Тебе не пятнадцать, чтобы орехи грызть, так что не чванься!

– Да я ничего не говорю, а только рассказываю, что зубы не те уже, – сказал дедушка Пихус.

– Бабушка! – вдруг закричала я. – Можно мне пол банки? А всё остальное – ваше.

– Да ты его не пробовала даже! – возмутился дедушка.

История знакомства бабушки Брюфы и дедушки Пихуса начинается с двух белых собачек, одинаково гавкающих, до смешного изворотливых, прытких и как две капли воды похожих друг на друга, за исключением поджатого уха собачки Брюфы. Поджатого от чего – то оставалось загадкой.

Когда ливень Колурны ударил по мостовой с новой силой, а зонты один за другим стреляли то влево, то вправо, а порой прямо вверх, выбрасывая старые капли дождя растворившегося в небе облака, под крышей кафе «Булочки на пару», принюхивались друг к другу две белые коренастые и низенькие собачки, с черными ошейниками и поводками цвета мокрой, осенней травы. Те немногие люди, кто успел занять своё место под крышей уютного кафе, незаметно и скромно посматривали на собачек, кто-то даже улыбался и закрывал глаза, питаясь теплом знакомства белых бишонов. Что свойственно этой породе, обе собачки активно вертели поднятыми вверх хвостами, кружились вокруг ног хозяев и активно гавкали, кажется даже, в унисон.