— А почему бы и нет?

— Потому что вы каждую свободную минуту возитесь с этими курортниками, вы, а не я.

Курортниками Ганшин окрестил Аракелова с Блюмингом, а позже присовокупил к ним и Янга, который как-то незаметно и органично вошел в аракеловскую команду. Папалеаиаину — да и не ее одну — такая ганшинска нетерпимость немало забавляла, ибо никаких видимых, серьезных причин дл нее не было в помине. Тем не менее едва ли не каждый вечер во врем ставших за последние дни традиционными бесед у костра, Ганшин нет-нет да ворчал — про себя, но так, чтобы кто-нибудь из сидящих поблизости мог все же расслышать: «Курортники… бездельники… И чем они только тут занимаются? Купаются да рыбачат за казенный счет?..»

Папалеаиаина вытащила из кармана листок плотной глянцевитой бумаги — явно страничку из маленького карманного блокнота — и снова принялась рассматривать его. Надпись, выполненная по всем канонам каллиграфии, окруженная затейливой, вычерченной легкими острыми движениями пера рамкой, гласила: «Фрайди-Анлендское филармоническое общество имеет честь пригласить Вас на концерт, который состоится нынче ночью на траверзе залива Ко-те-Томонга-о-Рано-Матуа. В программе Первая («Приливная») симфония Сизигия. Исполнитель Селена Перигей. Начало в 01:30. Вход бесплатный. Форма одежды купальная. Секретарь Общества Орсон С.Янг».

— Любопытно… — протянула Папалеаиаина. — Хотела бы я знать, что они задумали… Вы слышали когда-нибудь о такой симфонии, Николя?

— Никогда. Но я в музыке плохо разбираюсь, так что мое незнание — не критерий. И, признаюсь вам, Анна, не горю желанием узнать. Завтра тяжелый день, и болтаться где-то ночью, чтобы получить сомнительное удовольствие… Благодарю покорно!

— Что ж, дело ваше, Николя. А мне любопытно. Жюстин с Грантом, думаю, тоже. А вы, Оге? К кому присоединитесь — к Николя или к нам?

— Подумаю, — буркнул Бенгтссен, поворачиваясь, чтобы скрыться в прохладе дома. Мужская солидарность явно боролась в нем с естественным любопытством. Папалеаиаина улыбнулась.

— Ладно, тогда пойду отдыхать. Если концерт ночной, а день завтра тяжелый — надо поспать сейчас, правда?

Впрочем, поспать ей не удалось. Сперва забежала на минутку Жюстин — пощебетать о странном приглашении. Что могла сказать ей Папалеаиаина? Только то, что до вечера не так уж долго, а выжать из аракеловской братии все подробности за ужином окажется, надо полагать, делом не слишком сложным. В крайнем случае — подождем до ночи; в конце концов, сюрприз на то и сюрприз…

Потом она полчаса провозилась с Амбалом. Вот уж кому жизнь на острове пошла не впрок! Трудно сказать, где крылся корень зла: то ли в непривычной обстановке (ведь, по рассказам Аракелова, кот всю жизнь почти не покидал корабельной палубы, разве что в поисках развлечений отправлялся порой на свидания с портовыми кошками), то ли подцепил он, шляясь задворками папаленимского порта, какую-то хворь… Но так или иначе, Амбала было не узнать. Он дичился всех, делая исключение для Аракелова, Вени и самой Папалеаиаины, но даже их присутствие он лишь стоически терпел, что было прямо-таки написано на его выразительной морде, утратившей за последние дни бойцовскую наглость и приобретшей скорбное, несчастное выражение. Он почти не ел, целыми днями лежал, закрыв нос пушистым хвостом, зато по ночам то начинал орать, причем голосом настолько гнусаво-тоскливым, что даже у Папалеаиаины, несмотря на все сочувствие к Амбаловым бедам, появлялось нестерпимое желание выплеснуть на него ведро воды, то забивалс в какой-нибудь темный угол и сверкал оттуда глазами, а если к нему протягивали руку, шипел, закладывая при этом уши назад таким образом, что голова становилась похожей на огромный рыжий апельсин…

На этот раз Папалеаиаине все же удалось заставить Амбала поесть; правильнее было бы сказать — уговорить, потому что изволил он откушать рыбки только после длительных оглаживаний, увещеваний и улещений.

Когда же в конце концов Папалеаиаина улеглась (Амбал тут же свернулс клубком у нее в ногах), то почувствовала, что сна нет ни в одном глазу. Состояние это было ей не в диковинку, она уже давно подметила за собой странную особенность: чем больше усталость, тем меньше хочется спать. Помнится, лет пять назад, еще в студенческие времена, в тот самый год, когда ей пришлось одновременно писать дипломную работу и сниматься в кино, когда жизнь уплотнилась до предела и, казалось бы, нужно до конца использовать каждую минуту отдыха, она несколько месяцев мучилась жесточайшей бессонницей, и даже старый Здравко Чолич, ее психиатр, ничем не мог ей помочь, тем более что глушить себя снотворными она отказывалась наотрез. Но странное дело: эти месяцы представлялись ей сейчас не адом, а скорее раем. Не потому ли, что ее всю жизнь отличала невероятная, фантастическая жадность? Не к каким-то материальным вещам, к ним она всегда была более или менее равнодушна — настолько, насколько это возможно для молодой и следящей за собой женщины, — а к самой жизни. С детства Папалеаиаине хотелось все испробовать, всякое испытать, всюду побывать, везде успеть… И, прекрасно отдавая себе отчет в недостижимости этого, она тем не менее стремилась насколько возможно приблизиться к своей цели.

Впрочем, жажда жизни естественно сочеталась в ней с полнейшим равнодушием к тому, что уже прожито. Когда Брайн Голдовски пригласил ее сниматься в историческом фильме в роли Папалеаиаины I (не подозрева отнюдь, с кем имеет дело, просто найдя подходящий типаж, к тому же тезку и соотечественницу своей героини), она согласилась и без малого год вкладывала в работу на съемках время, силы и душу. И вовсе не потому, что ей лестно было покрасоваться на экранах, нет, хотя и такая перспектива не могла не льстить ее самолюбию. Главное же — она была прямым потомком, пра-пра-пра-пра-пра-пра-правнучкой королевы, и с детства, с молоком матери, со сказками бабушки впитала уверенность, что и сейчас та, древн Папалеаиаина, вернее ее душа, «луамалие», в трудные моменты жизни, в мгновенья выбора покидает далекий остров Пулоту и приходит ей на помощь. Эту веру не смогли выбить из нее даже годы, проведенные в колледже, затем в институте, годы, во всем остальном привившие ей вполне современный рационализм. И ей было интересно попытаться сыграть роль великой королевы, чтобы хоть таким образом отождествиться с ней, проникнуть в ее мысли и чувства, примерить их на себя: а смогла ли бы я?

Но потом, когда «Фея Южных Морей» вышла на экраны, принеся Папалеаиаине успех и предложения новых контрактов, она отклонила даже самые заманчивые, отклонила без малейшего колебания и сожаления — эта страница уже перевернута, связывать с Голливудом всю жизнь бессмысленно, впереди новое, не менее захватывающее и влекущее. И она с головой погрузилась в проблемы чистой энергетики, потому что хотя диплом был уже позади, но впереди — магистерская диссертация, а Папалеаиаине, как всегда, было жаль тратить на это положенные два года. Уложилась она в год — чего-чего, а упорства ей всегда хватало.