Так Зеленке вкушал радости бытия, пока заключенные разорвали его живого на части.

СТОЛПЫ КАНЦЕЛЯРИИ

Обоими отделами канцелярии его эсэсовства Майера заведовал младший фельдфебель СС унтершарфюрер Бублиц. С большим трудом вскарабкался он на желанную ступеньку служебной лестницы. Долгие годы Бублиц ходил в сержантах.

Придет бывало, унтершарфюрер в общий отдел и жалуется:

— Die andere sindе befordert, und ich saufe. Другие получают повышение а я — шиш.

По правде говоря, он даже чина сержанта не заслуживал.

Начальник главной канцелярии по-немецки правильно писать не умел. Вопросы немецкой грамматики он постоянно выяснял у заключенных литовцев и у поляков. Важные докладные записки ему тоже редактировали заключенные. Черт его знает, как Бублиц с такой грамотностью продавал перед войной молоко в лавочке своей супруги?

В лагере ему было конечно, легче чем в лавке жены. Целыми днями Бублиц слонялся без дела. За него работали узники. Сам же он промышлял свободной торговлей.

Бублиц тайно держал в Штутгофе мастера-часовщика. Для отвода глаз часовщик принимал в починку часы и от эсэсовцев, но обслуживал преимущественно солдаток и вдов. Ему присылали в ремонт часы из Гданьска, Берлина и еще более отдаленных мест. Хороши были, видно, в то время дела с часовщиками в Германии, если за помощью обращались в такую вонючую дыру, как Штутгоф. За ремонт ходиков солдатки и вдовы платили мастеру натурой и всякой всячиной. И он ловил рыбку в мутной воде. По его собственному признанию, он часто сам не знал, кто больше нуждается в его умении: Uhren или Hurren — то бишь часы или потаскухи…

В лагерном лексиконе термин «воровать» почти отсутствовал. Вором считался тот кто крал корочку хлеба, какую-нибудь завалящую репу, пару картофелин, сгнившую кормовую брюкву. Кража часов, костюмов из английского материала, швейных машин и моторов целомудренно именовалась «организацией». А совершивший кражу — «организатором». Воровство в Штутгофе было строжайше запрещено, но зато с благословения властей процветала «организация». «Организатор» считался смекалистым и инициативным человеком. Бедных он щадил — что с оборванцев возьмешь. Он все добывал за счет казны на складах СС или DAW.

Случалось, правда что от их усердия терпели и заключенные: когда пропадал мешок-другой сахара, маргарин, крупа или хлеб, власти соответственно уменьшали рацион заключенных. Но ведь «организаторы» не действовали злонамеренно. Они вовсе не собирались лишать бедняка куска хлеба — фуй стоило ли пачкать руки. Бедняга-арестант отдувался за общий порядок. А вообще-то у бедняка можно было только воровать, но не «организовывать».

Начальник канцелярии Бублиц принадлежал к сонму самых выдающихся «организаторов» в лагере. У него было два-три помощника-посыльных, которые жили в привилегированных условиях. Прикажет, бывало Бублиц, «организуй» такую-то и такую-то вещь, такие-то и такие-то продукты… Посыльный должен разбиться в лепешку и выполнить приказ. Бублица не интересовали детали только результат. У заключенного разумеется, нет ни гроша — купить он ничего не может. Требуемую вещь он может только украсть. Если же посыльный не в силах «организовать» требуемую вещь он обязан свистнуть что-либо другое, на что можно произвести интересующий Бублица обмен. Вышеназванная сложная операция и называлась «организацией».

Велосипеды, изделия из кожи, сапоги, золотые перья, одежда, костюмы, белье, часы перстни — все эти ходкие и ценные в военное время товары были объектом «организации».

Бублиц смертельно боялся своей жены толстой и сердитой как начальник гестапо бабы. Ноги у нее были — настоящие колоды. Лицо все в морщинах, смятое, словно его корова жевала. Говорить по-человечески фрау Бублиц не умела. Она постоянно кричала. Туго приходилось шалуну Бублицу, охотнику до вдов и солдаток.

Окунувшись с головой в бизнес, Бублиц узниками почти не интересовался и ничего плохого им не делал. Он старался не замечать их проступков, а заметив, никому не доносил. Кроме того, бизнесмен редко прибегал к нагайке. Можно ли было ждать большего от эсэсовца — начальника канцелярии?

Даже за сделанную ему гадость Бублиц, бывало не наказывал Раскричится только, а потом полушутя скажет:

— Вы хотите, чтобы во мне опять взыграл дух старого эсэсовца?

Избави бог, кто возьмет такой грех на душу!

Бублиц в недавнем прошлом, видно, был отъявленным бандитом не стал бы он зря вспоминать о своем эсэсовском духе. Унтершарфюрер раньше работал в других лагерях и там должно быть, как следует перебесился. В Штутгофе от его воинственности остались рожки да ножки. Ему бы теперь только юбки…

Ко мне Бублиц относился хорошо.

Я был настоящим доходягой, когда попал к нему на работу. Голодный, как церковная крыса, с распухшими ногами, с расхлябанным сердцем и противной дрожью в коленях. Бублиц не заставлял меня надрываться. Больше того он обеспечил меня лишней порцией: мне были дарованы объедки с эсэсовского стола. Унтершарфюрер где-то раздобыл для меня солдатский котелок, чтобы я мог брать остатки из кухни.

Эсэсовский обед не шел ни в какое сравнение с нашим. Он был подлинным шедевром. Тут одних объедков набиралась целая бочка. Раздавали их почти всем узникам, служившим в здании комендатуры. Остатки выдавали с разрешения начальства, но тем не менее тайно. Съедать их тут же на кухне не разрешали, нужно было выносить. Некоторые заключенные могли подкрепиться в своих рабочих комнатах, но я к сожалению, был лишен такой возможности. Нашу канцелярию постоянно навещали разные должностные лица такие как Хемниц и Майер. Когда нелегкая их приносила, хоть под стол полезай со своим котелком!.. Волей-неволей пришлось подыскивать себе более удобное место. Наконец мои поиски увенчались успехом. Я прекрасно устроился… в уборной. Там было спокойно. Белый кафель. Белые масляные краски. Простор. Правда, мойка посуды доставила мне на первых порах у много хлопот. Потом все наладилось. Я нашел чудесный выход. Какой? Секрет. За здорово живешь не расскажу.