Шрифт:
Арина Родионовна. А то как же, батюшка, а то как же: без того младенец человеком не станет!
Василий Львович. Ну и попарывайте, попарывайте его – зимой хворостиной, а летом крапивой…
Арина Родионовна. Не с руки, батюшка: ему-то больно, а мне вдвое.
Василий Львович. Вдвое, говоришь! (Открывает резким движением книгу, что принес под мышкой, читает.)
Но кто там мчится в колесницеНа резвой двоице порой?Слыхала, матушка, какие стихи ныне пишут, а? Двоица! Ах, мерзавец!.. Это пару лошадей он так пишет, когда одна лошадь вдвое бывает. Это все князь Шихматов, шут полосатый. Это что же такое, матушка моя? Отвечай мне, я жалуюсь тебе? Это библический содом и желтый дом!.. (Василий Львович с яростью швыряет книгу в горящую печь.) Вон отсюда! – здесь Пушкины живут!
Арина Родионовна. Дело ваше, а нам ни к чему.
Василий Львович (с остаточной яростью). Как так вам ни к чему? А что же вам к чему? Ах, рабство жалкое!..
Арина Родионовна. А ты не шуми, батюшка… Что ты бросил – и нам ни к чему. А что нам впрок, то мы из огня возьмем и с земли подымем. (Она меняется в лице и что-то невнятно шепчет или напевает.)
Василий Львович. Громче, матушка, – во всеуслышание!
Арина Родионовна (напевая внятно и задушевно).
Ты спросишь: «Где ж мои родные?»И не найдешь семьи родной.Мой ангел будет грустной думойТомиться меж других детей!И до конца с душой угрюмойВзирать на ласки матерей;Повсюду странник одинокий,Предел неправедный кляня.Услышит он упрек жестокий.Прости, прости тогда меня…Из-за русской печи появляются Даша и Маша; Маша переоделась в сухую одежду; обе они молча, несколько испуганно наблюдают из отдаления за действием.
Даша (вдруг; громко, продолжая стихотворение).
Быть может, сирота унылый,Узнаешь, обоймешь отца…(И сразу смолкает, смутившись.)
Василий Львович глядит на всех, потрясенный и радостный.
Василий Львович. Ах, прелесть! Сашка, что ль?
Арина Родионовна. Да то кто же!
Василий Львович. Как – да кто же! И я бы так мог сочинить!
Арина Родионовна. Ну нету, батюшка, не обижайся на старуху: дар Божий у Саши одного, у Александра Сергеевича.
Василий Львович. Ишь ты, какова! Да ты знаешь, я ему и по таланту дядя старшой! Что Сашка без дяди своего!
Арина Родионовна. Бог вам судья.
Василий Львович. То-то.
Арина Родионовна. А я Богу подсказчица.
Василий Львович (рассмеявшись). Ах, сердита, ах, умна ты, матушка, Арина Родионовна! Знать, все музы тебе внучки! Только не ровня они своей бабушке, нет – не ровня! Я изумляюсь!
Арина Родионовна. Это кто ж музы, батюшка: ангелы, что ли?
Василий Львович. Да нет, матушка, какие ангелы: это девки такие! (Замечает Дашу и Машу.) Вон такие, какие они, только похуже, пожалуй! (Подходит к Даше и Маше, гладит их по голове, одну и другую.) Эти-то добрые, они славные, – вот тебе где ангелы, они на кухне! (Даша и Маша ухмыляются.)
Арина Родионовна. А те, видать, зловредные.
Василий Львович. Ого! Те мошенницы, матушка, те мошенницы.
Арина Родионовна. На небе живут?
Василий Львович. А где же? Там, конечно.
Арина Родионовна. Избаловались! На земле-то труднее.
Василий Львович. И верно, и верно! Вот я живу на земле – и я страдаю.
Арина Родионовна. Чего ж так? Душа, что ль, болит по ком?
Василий Львович. Нету, матушка, нету: устерсов не ем, гадов морских! А привык!
Арина Родионовна. А ты ешь их! Ешь, гадов-то!
Василий Львович. Англичанка не велит, от суши нас отрезала. В Европе пожары, на Везувии огнедышащее извержение, в журналах пишут, как готовить сушеные щи для солдат, – мне скучно, матушка!
Арина Родионовна. Скучай, батюшка!
Василий Львович. Зачем же, матушка, – зачем мне скучать?