Способности Ментора прославили его и подарили политическую власть, и тем постыднее для А’Ларса были исчезновение жены и нелепые особенности сына.

Безразличный к ребенку отец, он был при этом неподражаемым учителем, способным давать воспитаннику сложные, но полезные задачи. Таноса печалила потеря возможности завести друзей, и все же приходилось признать, что Ментор подходит ему в наставники куда больше школьных учителей.

Похвалу он слышал нечасто. Отец говорил о его интеллекте как о некой данности, будто такие способности делали Таноса существом исключительным и ничуть не примечательным одновременно. Уроки проходили быстро и предполагали стопроцентное понимание материала.

– Твой ум – твой основной и лучший инструмент, – заявил Ментор на одном из их коротких занятий. – Однажды, если ты заслужишь этого своими достижениями, возможно, тебе выпадет часть называться Та-нос. Или даже Т’Анос, хотя я бы посоветовал не ожидать столь многого, – предупредил он.

– И все же мне одиноко, – проговорил Танос, стараясь изгнать из голоса жалобные нотки. Он знал, что отцу не понравится такое проявление детскости.

Ментор обессиленно вздохнул.

– Я возьму на себя заботы... – начал он.

Ментор всегда держал слово и действительно кое о чем позаботился. Он привел к Таносу настоящего, живого мальчика. Даже нескольких. Они претендовали на роль друга. Только один прошел отбор.

Синтаа стал единственным другом Таноса, а значит, и лучшим. Компенсируя выдающиеся черты Таноса, новый друг имел нарочито гладкий подбородок нормального размера и приемлемый цвет кожи – оттенка спелого персика. В отличие от молчаливого и скрытного сына Ментора, Синтаа был открыт и общителен.

С годами Танос начал подозревать, что А’Ларс шантажировал родителей Синтаа, платил или угрожал им, чтобы их ребенок дружил с его отпрыском. Отец никогда бы не признался, что прибегал к такой изматывающей и отчаянной тактике, но к десяти годам Танос научился замечать слова и предложения, которые однозначно подтверждали его предположение. Жестокая судьба и гены подарили ему выдающийся ум, благодаря которому он мог глубже осознать свои отличия и уникальный характер его одиночества. Видя новости и развлекательные голографические программы, он осознавал, насколько далек от других, но не имел возможности это изменить.

Синтаа же, какое бы давление ни испытывали на себе его родители, кажется, искренне ценил общение с Таносом. Из всех детей, которые проходили отбор на роль друга, только Синтаа держал себя непринужденно, улыбался и говорил лаконично, а в его глазах виднелось напряжение мысли. Танос не хотел проникаться к нему симпатией, но в конечном счете сдался.

– Из всего, что находил для меня отец, ты – первое, что мне действительно понравилось, – сообщил товарищу Танос на заре их дружбы.

Синтаа улыбнулся. Он тоже был не по годам умен, хоть и не дотягивал до нового друга.

– Я не что, – напомнил он Таносу. – Я – кто.

Танос ухмыльнулся.

– Конечно.

Они всегда играли в комнатах, где Танос жил с отцом, и никогда – на людях или у Синтаа. Танос изобрел способ рисовать светом: он сделал кисти, которые накапливали фотоны и временно прикрепляли их к точке пространства. Друзья часами создавали изображения в воздухе и смотрели на светящиеся голограммы, пока те не начинали искажаться и растворяться, как фейерверки в замедленной съемке.

– Можно вопрос? – сказал однажды Танос.

Синтаа, казалось, удивился. Он замер, прервав движение фотонной кисти.

– Ты никогда их не задаешь. Ты всегда сам все знаешь.

– К сожалению, это не так, – признался Танос. – Я столько всего не знаю. Особенно на одну тему.

Синтаа сел и откинулся назад. Голограммы мерцали и переливались вокруг, как сладкие сны, которые вдруг оказались в реальном мире.

– Что за вопрос?

Танос замялся. Впервые в жизни он понял, что такое нервничать.

– Расскажи... – наконец выговорил он, – как это, когда у тебя есть мать?

Синтаа засмеялся:

– Танос, мать есть у всех.

Если бы Танос мог покраснеть, сейчас он моментально залился бы краской.

– С биологической точки зрения верно. Но как это, когда она действительно есть, а не просто когда-то тебя родила?

Взгляд Синтаа потеплел. Он открыл было рот, чтобы ответить, но тут же закрыл. Потом снова открыл. Закрыл. И еще несколько раз, пока, наконец, не подобрал слова.

– Не знаю, как тебе это объяснить, – сказал он. – Я ведь другого и не знаю.