Шрифт:
Я просыпаюсь и не сразу могу понять, что сейчас — утро, вечер, и какой день? На столе горит лампа, прикрытая поверх абажура газетой. Дима читает. Мне видна только половина его лица: выпуклина лба, светлые волосы — они уже начинают редеть, — припухлое веко и худая щека — или это тень от лампы? Он выглядит усталым. Бесшумно переворачивает он страницу, и я вижу его руку с редкими рыжеватыми волосками и обкусанным ногтем на указательном пальце. «Бедный Дима, ему тоже порядком достается, — думаю я, — а тут еще я разревелась, как дура… Мне тебя жалко. Я тебя люблю…»
Он выпрямляется, смотрит на меня и спрашивает, улыбаясь:
— Ну как ты, Олька, жива?
Я молча вытаскиваю руку из-под одеяла и протягиваю к нему.
Воскресенье
Мы лежим, просто лежим, — моя голова упирается в его подбородок, его рука обнимает меня за плечи. Мы лежим и разговариваем о всякой всячине: о Новом годе и елке, о том, что сегодня надо съездить за овощами, что Котьке не хочется ходить в садик…
— Дим, как ты думаешь, любовь между мужем и женой может быть вечной?
— Мы ведь не вечны…
— Ну само собой, может быть долгой?
— А ты уже начинаешь сомневаться?
— Нет, ты мне скажи, что, по-твоему, такое эта любовь?
— Ну, когда хорошо друг с другом, как нам с тобой.
— И когда рождаются дети…
— Да, конечно, рождаются дети.
— И когда надо, чтобы они больше не рождались.
— Ну что ж. Такова жизнь. Любовь — часть жизни. Давай-ка вставать.
— И когда поговорить некогда.
— Ну, говорить — это не самое главное.
— Да, наверное, далекие наши предки в этом не нуждались.
— Что ж, давай поговорим… О чем ты хотела?
Я молчу. Я не знаю, о чем я хотела. Просто хотела говорить. Не об овощах. О другом. О чем-то очень важном и нужном, но я не могу сразу начать… Может быть, о душе?
— У нас в коробке последняя пятерка, — говорю я.
Дима смеется: вот так разговор.
— Что ты смеешься? Вот так всегда — говорим только о деньгах, о продуктах, ну о детях, конечно.
— Не выдумывай, мы говорим о многом другом.
— Не знаю, не помню…
— Ладно, давай лучше вставать.
— Нет, о чем «о другом»? Например?
Мне кажется, что Дима не отвечает очень долго. «Ага, не знаешь», — думаю я злорадно. Но Дима вспоминает:
— Разве мы не говорили о Роберте Кеннеди? О космосе — много раз?.. О фигуристах — обсуждали, спорт это или искусство… О войне во Вьетнаме, о Чехословакии… Еще говорили о новом телевизоре и четвертой программе, — продолжает добросовестно вспоминать Дима темы наших разговоров. — Кстати, когда ж мы купим новый телевизор?
— Так вот я и говорю: в коробке у нас пятерка…
— Есть же фонд…
Мы начали откладывать «фонд приобретений». Он хранится в моей старой сумке, а в коробке лежат деньги на текущие расходы.
Нам много чего надо. Диме плащ, мне туфли, обязательно платье, ребятам летние вещи. А телевизор у нас есть — старый «КВН-49», брошенный тетей Соней.
— До телевизора еще далеко, фонд растет у нас плохо, — говорю я.
— Мы же решили не проедать все деньги, что же ты? — укоряет меня Дима.
— Не знаю, вроде бы все как обычно, а вот не хватает.
Дима говорит, что так у нас никогда ничего не будет. А я отвечаю ему, что трачу только на еду.
— Значит, тратишь много.
— Значит, ешь много.
— Я много ем?! — Дима обижен. — Еще новости, давай начнем считать, кто сколько ест!
Мы уже не лежим, а сидим друг против друга.
— Прости, я говорю: мы много едим.
— Что ж я могу с этим поделать?
— А я что?
— Ты все-таки хозяйка.
— Скажи, чего не покупать, я не буду. Давай молоко не будем брать.
— Давай лучше прекратим этот глупый разговор. Если ты не способна соображать в этом деле, так и скажи.
— Да, да, да, я не способна соображать. Я глупа, и все, что я говорю, глупо… — Я вскакиваю и ухожу в ванную.
Там я открываю кран и умываю лицо холодной водой. «Перестань, сейчас же прекрати», — говорю я себе. Сейчас я влезу под душ, сейчас приведу себя в норму. Отчего я злюсь? Не знаю.
Может, оттого, что я вечно боюсь забеременеть. Может, от таблеток, которые я глотаю. Кто знает?