А потом меня снова вызывают на работу — вести прямой эфир с крутым рэпером. С тем самым, чьи песни не покидают моего плеера, и которого я считаю мастером говорить о сложном в коротких рифмованных строчках. А у меня ноль идей, о чем с ним говорить. Просто пустая башка. И пока я вместо того, чтобы снова везти дочку в театр, мчусь на студию, в голове пульсирует только одно: «Я справлюсь, это просто мандраж, бывает у всех, хули там, не мальчик же!»

И пока эфир проходит в хорошей спокойной обстановке, а я начинаю верить, что хотя бы под конец дня жизнь повернулась ко мне лицом, а не жопой, сотрудница, которая на добровольных началах развлекает Сову, начинает делать какие-то сигналы через стеклянную перегородку студии. Это все равно, что говорить и разгадывать пантомиму одновременно: еще немного, и я от души пошлю все на хер прямо в прямом эфире. Хорошо, что рэпер делает «музыкальную паузу», и я могу на минуту отлучится.

— Андрей, по-моему, у Сони температура, — взволнованно говорит Жанна.

Сова сидит на диване и выглядит немного сонной, лбом прижимаясь к своей игрушке.

Я знаю, что у нее температура по первому взгляду на лихорадочно-красные щеки. И по тому, как Соня при виде меня неловко возится и протягивает руки. У нее припухшие глаза, как будто она толком не выплакалась.

— Я принесу аптечку, — говорит Жанна и с облегчением сбегает. Она у нас чайлдфри, на самом деле заслуживает памятник уже за то, что согласилась присмотреть за моей малышкой. Так что я даже не думаю обижаться, что она с радостью возвращает непосильную ношу.

— У меня голова болит, — жалуется Сова, и прикипает ко мне, когда беру ее на руки. — И глазки.

Горячая, как печка.

У Сони тридцать восемь. И меня почему-то грызет именно ровное число. Почему не тридцать семь и девять? Откуда вообще эта температура? Не могу назвать свою Совушку болезненным ребенком, но за четыре года я успел стать почти ходячей энциклопедией по детским болячкам. И научился принимать превентивные меры. Ну как минимум от простуды. Хотя, блин, о какой защите можно говорить, когда ребенок ходит в детский сад?

В голове начинает зудеть… Что-то такое, что в пятницу сказала няня, когда я забирал Соню. Что-то такое, чему я, задолбаный работой и недосыпом, не придал значения. Что-то о…

Соня возится у меня на руках, отодвигается и начинает яростно скрести пальцем по крохотному пузырьку на щеке.

Ветрянка, черт!

В рабочей аптечке, само собой, нет ничего жаропонижающего для детей, но пузырек всегда есть у меня в машине. Соня безропотно «съедает» всю порцию лекарства и по дороге домой даже успевает задремать. Я перекладываю ее в кровать и вызываю «скорую». Пока жду врача, набираю мать и спрашиваю, как мы с братом переносили ветрянку.

И узнаю еще одну «хорошую новость» — ветрянкой переболел только Антон.

— Я обязательно заболею? — спрашиваю, чтобы уцепиться хоть за какую-то надежду. Мне нельзя болеть, нельзя сейчас падать в постель на неопределенный срок и уж точно нельзя превращаться в температурящее страшилище в крапинку.

Я знаю, что во взрослом возрасте ветрянку переносят намного сложнее, одного моего приятеля, который к тридцати уже успел обзавестись двумя детьми, еле откачали. Правда, только с его слов, но это не очень расходится с тем, что я и так слышал.

— Скорее всего, — не оставляет надежды мать. — Завтра я приеду, ты один не справишься.

— Ма…

— Ты же один? Или уже нет?

Я хорошо слышу эту немного колючую, хоть и приправленную материнской заботой иронию, на которую она имеет полное право, потому что раньше, до Сони, я вел совсем не монашеский образ жизни, и количество прошедших через мою постель женщин, наверное, стремится к сотне. И хоть за последние четыре года все кардинально изменилось, матери до сих пор кажется, что я снова сорвусь и забуду о том, что дал себе слово быть примерным отцом, несмотря ни на что. Кроме того, она с первого взгляда невзлюбила Лену. Сказала, что вместо того, чтобы найти домашний очаг, меня снова потянуло на просроченный бенгальский огонь. В общем, можно сказать, мне придется еще очень долго пахать на восстановление репутации.

— Никого нет, — скупо отвечаю я и, прижав телефон плечом к уху, быстро иду открывать дверь. — Приезжай. Буду очень благодарен.

Врач осматривает Соню, выписывает длинный список лекарств и успокаивает тем, что в ее возрасте ветрянка — совсем не страшно. Спрашивает, болел ли я, и в ответ на мое «нет», делает такое лицо, будто смотрит на смертника.

— А зеленкой мазать обязательно? — Вспоминаю своего брата в этих ужасных точках, и меня передергивает от мысли, что через несколько дней я тоже буду таким красавчиком. Блин, в наше время медицина уже так далеко ушла, неужели нет каких-то бесцветных средств?

Врач смотрит на меня как на дебила и обстоятельно читает лекцию на тему того, что прыщи нужно мазать не для того, чтобы они прошли, а чтобы контролировать появление новых. И с иронией говорит, что «зеленка» бывает не только зеленая, но и розовая, а девочки любят этот цвет.

— В общем, передайте все это вашей маме, — в завершение говорит женщина, и когда я делаю непонимающую рожу, поясняет: — Жене.

Просто киваю и спроваживаю ее за дверь. Когда люди узнают, что я отец-одиночка, их реакция слишком предсказуема: сочувствующий взгляд, гора советов, умные слова о женщинах-кукушках и все такое. Никому и в голову почему-то не приходит, что я даже рад, что все именно так — мне нравится быть отцом, но четыре года назад я не был готов становиться мужем не той женщины, и не то, чтобы готов становиться им сейчас.